Арина невзлюбила его мгновенно — едва взгляд упал на чужое, сморщенное личико, возлежавшее в её кроватке. Ещё совсем недавно она засыпала под мягким, чуть вылинявшим пледом с весёлыми разноцветными зайцами, и в комнате пахло её игрушками, детским мылом и уютом. Но сегодня, когда бабушка привела её домой, в постели лежало крошечное создание, пыхтящее и сопящее так, словно нарочно издевалось над её слухом.
Хуже всего было то, что мама и папа, вместо того чтобы радостно броситься к дочери, висели над этим уродцем и щебетали, глупо улыбающиеся, будто у них перед глазами не безобразный комок, а чудо вселенной.
— Смотри, Арина, это твой братик. Мы назвали его Лёшей, — наконец, оторвалась от колыбели мама, и голос её дрожал от счастья.
Девочка подошла медленно, как к опасному зверьку, и, прижав щёку к деревянной перекладине, вгляделась в розовую морщинистую личинку, шевелящую крошечными ручонками. Когда бабушка говорила, что мама привезёт из больницы малыша, Арина рисовала себе в голове большую красивую куклу, с которой можно играть, кормить из бутылочки, возить в коляске. А родители притащили домой это… и положили в её постель!
Как только взрослые удалились на кухню, Арина просунула руку между прутьями, ухватила брата за крохотную ножку и потянула. Но тот, словно нарочно, застрял и вдруг взорвался пронзительным визгом, таким, что у девочки похолодели пальцы. Она юркнула под стол и вжалась в стену, затаив дыхание. В ушах звенело, сердце колотилось в горле, а мысль билась одна: за что этот вопящий комок заслужил столько нежности, пока ей, старшей, так одиноко и обидно?
Дверь распахнулась, и вбежали родители. Мама прижала к груди кричащего Лёшу, папа опустился на колено и посмотрел строго, тяжёлым взглядом:
— Арина, так нельзя. Лёша — твой брат, и ты должна его беречь.
— Мы же говорили, — добавила мама, — что брата нельзя трогать грязными руками! А ты хотела ему навредить.
Глаза защипало, горло сжало. Никогда прежде родители не говорили с ней так холодно.
— Это моя кровать, — выдавила девочка сквозь всхлип.
— Не думала, что ты у нас такая жадина, — папа нахмурился. — Сегодня привезут новую, побольше.
— Не хочу новую! — разрыдалась она. — Хочу свою!
Папа взял её за руку и увёл в соседнюю комнату:
— Побудешь здесь, пока не успокоишься.
Арина осталась одна, обняла своего медвежонка, уткнувшись носом в потерянную мягкость игрушки. Мир, каким она его знала, растворился, а на его месте возникла чужая реальность, где мама и папа зовут её холодным, чужим именем: Арина.
Из-за двери доносились голоса:
— Может, не стоит так строго? Ей всего три года, — тихо сказала бабушка.
— Она всё понимает, — жёстко отрезал отец. — Если не остановить, дальше хуже будет.
Арина не разбирала смысла, но нутром почувствовала: с этой минуты её жизнь будет другой.
Годы текли, но обстановка в доме оставалась прежней. Лёша рос в ореоле родительской гордости, а Арина — в тени, которая должна была молча уступать.
Однажды мать ворвалась в комнату, и голос её звенел раздражением:
— Арина, почему Лёша орёт? Ты снова его задираешь?
Девочка сидела на ковре, сжимая в руках любимую книжку с запахом старой бумаги.
— Я его не трогала! Он вырвал страницу, я забрала обратно.
— Тебе семь лет, а ведёшь себя как малышка! Уступи ему, он младший. Мне стыдно за такую эгоистичную дочь.
— Это подарок бабушки. Я не хочу, чтобы он порвал его, — пробормотала Арина.
— Господи, книжка и так разваливается! Ты должна его любить!
— А я не хочу его любить! — впервые за долгие годы сорвалось с её губ. — Он вредный, а вы всё время на его стороне! Я ненавижу вашего Лёшу!
Эти слова обрушились на кухонный стол в виде шлепков, криков и тяжёлых взглядов. Мать трясла её за плечи, отец подключился, холодно и бесстрастно, и вскоре ремень в его руках поставил финальную точку в этом разговоре.
Стоя в углу прихожей, Арина решила: больше никогда не скажу им, что думаю.
В шестнадцать она ушла. Вернулась из лагеря — и сразу врезалась в холодную ярость матери:
— Вшей притащила! — ножницы блеснули, и длинная коса рухнула на пол.
— Ты что сделала?! — закричала девочка.
— Надо было за собой следить! — отрезала мать.
— За что ты меня так ненавидишь?
— А за что тебя любить?
Эта фраза толкнула её за дверь. Ветровка накинута, кроссовки в руках, сердце колотится так, что в висках звенит.
Под мостом пахло гнилью и дождём. Она сидела на ящике, обхватив колени, и пыталась согреться собственным дыханием.
— Какая красавица к нам пожаловала? — протянул из темноты голос.
Тяжёлые руки, запах перегара, холод земли в спину — и вдруг всё обрывается. Мужчина падает в сторону, а над ней стоит Лёша, сжимая палку.
— Вставай, — сказал он. — Простудишься.
— Ты его убил?
— Нет. Пошли отсюда.
Они шли быстро, почти бегом, не оглядываясь. В темноте всё сливалось — ржавые заборы, редкие фонари, пустые перекрёстки. Лишь хруст гравия под подошвами и их сбившееся дыхание заполняли пространство. Холодный ветер впивался в щёки, оставляя на коже ледяные полосы. Но Арина не отпускала руки Лёши, сжимая его пальцы так крепко, словно боялась, что если разожмёт ладонь — он исчезнет, как мираж.
Когда они вышли к тихому двору, где стояла старая скамейка под облупленным навесом, оба почти рухнули на неё, оседая на доски. Арина склонилась вперёд, уперев локти в колени, и долго не могла перевести дыхание. Лёша сидел рядом, слегка подался вперёд, будто готов был в любой момент встать и закрыть её от любой опасности.
— Спасибо, — тихо сказала она, глядя на собственные кроссовки. — Ещё чуть-чуть, и…
— Никакого «и» не могло быть, — перебил он. — Я пошёл за тобой сразу, как ты хлопнула дверью.
Она повернулась к нему, всматриваясь в лицо, освещённое тусклым светом фонаря. В нём не было привычного бравада, только серьёзность и что-то новое — почти взрослое.
— Не верю, что родители тебя послали.
— Конечно, нет, — он усмехнулся уголком губ. — Они думают, что я дома. Просто… я больше не могу смотреть, как они издеваются над тобой.
Арина молчала, не зная, как реагировать.
— Знаешь, — продолжил он, — мне никогда не нравилось, что они делают тебя виноватой во всём. И из меня лепят какого-то безвольного идиота. Я… всегда тобой гордился.
Эти слова ударили сильнее, чем крики матери или ремень отца. Гордился? Лёша? Тот самый, кого она годами считала врагом?
Он протянул руку:
— Мир?
Она посмотрела на его ладонь, чуть дрожащую, с ссадиной на костяшках — наверняка от удара по голове тому человеку под мостом. И вложила свою.
— Мир. Только куда теперь? Домой я не вернусь.
— У меня есть ключи от бабушкиной квартиры. Она твоя. Мать хотела продать, но не смогла. Так что ты теперь… — он улыбнулся, — богатая.
Арина не удержалась и хрипло рассмеялась, впервые за весь день. Смех был коротким, но в нём уже не было той горечи, что жила в ней долгие годы.
— Пошли. Я замёрзла.
Они поднялись и пошли, держась за руки. Ветер бил в лицо, но теперь он не обжигал, а будто подталкивал вперёд. За спиной оставался мокрый мост, крик матери, равнодушие отца — всё то, что долгие годы определяло её жизнь.
Теперь впереди было что-то иное. Пусть неясное, пусть пугающее, но — своё.
И Арина чувствовала, как в груди медленно, робко, но всё же начинает расправляться то, что она когда-то потеряла: уверенность, что она не одна.
Ведь наконец-то осознали, что они брат и сестра. Пусть и неродные по крови.