Он написал мне письмо:
«Дорогой Шурик!
Я прибегаю к эпистолярному жанру, потому что мне стыдно смотреть тебе в глаза, предлагая ЭТО.
Речь идёт о персонаже по имени пианист Дима.
Хотя он числится в ролях, фактически это эпизод.
Если бы ты подарил нам 3–4 съемочных дня, это было бы для меня счастьем, а для картины украшением.
Итак, спаси, пожалуйста, наше драматургически-половое бессилие и сыграй Диму.
Тату целуй. Твой Элик»
Вся наша ресторанная история с Люсей Гурченко в фильме была придумана на площадке.
В те годы существовало очень мощное Всероссийское объединение ресторанных оркестров.
После выхода фильма на одном из его совещаний обсуждали мою роль. Была страшная полемика и крик. Одни говорили, что это издевательство над их профессией, другие – что, наоборот, тут сыграна судьба: талантливый пианист вынужден работать в ресторане.
И у меня долго хранилось письмо – решение этого собрания.
По-моему, они так и не договорились, издевался я или наоборот.
Я всю жизнь завидую Рязанову.
Завидовать таланту стыдно, но, слава богу, кто-то придумал, что зависти бывают две – чёрная и белая.
Я завидую белой.
Я завидую его мужеству, моментальной реакции на зло и несправедливость, выраженной в резких поступках.
Я завидую его стойкой и вечной привязанности к друзьям.
Я завидую диапазону его дарований.
Я завидую силе его самоощущения.
Я преклоняюсь перед формулой его существования: «Omnia mea mecum porto» («Всё своё ношу с собой») – он духовно и материально несёт шлейф биографии, помнит и любит всё, что с ним случилось.
