Когда Марина спустилась из междугороднего автобуса в своих изящных городских туфлях и встала посреди раскисшей от осенних дождей грунтовой дороги, вся Дубовая Роща словно высыпала на улицу, чтобы посмотреть на эту неожиданную гостью. Подруга позвонила мне всего пару дней назад. В трубке слышались горькие рыдания, прерываемые всхлипами:
— Анна, мой муж нашел себе молоденькую, выгнал меня из дома! Можно мне приехать к тебе пожить хотя бы недолго? Мне больше совершенно некуда податься!
Сначала я хотела отказать. Марина, когда-то переехавшая в большой город и сумевшая выйти замуж за обеспеченного человека, сильно изменилась. Она стала высокомерной, редко вспоминала о старых связях. За все эти годы она прислала всего пару незначительных подарков и ни разу не пригласила в гости, явно стесняясь своей скромной деревенской подруги. А теперь, когда обстоятельства прижали, она внезапно вспомнила обо мне.
Но сердце не камень. Я пожалела ее и сама предложила по телефону:
— Приезжай, Марина. Место в доме найдется, не переживай.
Откуда мне было знать, к каким последствиям это приведет и сколько боли я испытаю.
Она шла от автобусной остановки медленно, с трудом волоча за собой тяжелый чемодан на колесиках, который то и дело застревал в грязи. Марина заметно похудела, ее некогда ухоженные темные волосы теперь были крашеными с заметными отросшими светлыми корнями. На руках еще виднелись остатки старого бордового маникюра, потрескавшегося и облупившегося. Через каждые несколько шагов она тяжело кашляла — глухо, надрывно, будто действительно сильно болела. Валентина, моя ближайшая соседка, первой выскочила за калитку своего дома:
— Ой, смотрите-ка, Мариночка вернулась в родные края! Я всегда говорила: нагуляется в городе — и приползет обратно.
Я промолчала, просто подошла, взяла у Марины чемодан и повела ее в теплый дом. На стене в главной комнате висело красивое вышитое полотенце, которое когда-то сделала моя мама — с яркими петухами по краям. Это была единственная ценная память о ней. Марина прошла мимо, даже не взглянув в его сторону. Зато кухню она оглядела очень внимательно: простую клеенку на столе, самодельные половики, старые ходики на стене. Ее взгляд был таким, словно ей показали захламленный чулан с насекомыми.
В тот момент у меня мелькнула неприятная мысль: возможно, зря я пригласила Марину. Но я быстро отогнала ее. Человек только с дороги, усталый, явно нездоровый. Ничего, обживется, привыкнет к простому быту.
С ужином я постаралась от души: наварила густых щей с мясом, приготовила картошку со свежей сметаной, подала свой домашний хлеб на закваске, испеченный вчера, но еще мягкий и ароматный. Марина подвинула тарелку к себе, заглянула внутрь, поморщилась и сразу отодвинула.
— Анна, а нормального хлеба нет? Ну, хотя бы белого, магазинного?
Этот хлеб я пекла еще для своего мужа Сергея, который другого и не признавал. А тут такое пренебрежительное «нормального». Словно я подала ей отбросы.
— У нас такой, — спокойно ответила я. — В магазин по средам привозят, если хочешь — сходи посмотри.
Марина даже не слушала. Она откинулась на стуле и начала подробно рассказывать о своей прежней городской жизни: просторная квартира с современным ремонтом, дорогая мебель из известных каталогов, совместные поездки на отдых, платья, которые она покупала не по одному, а целыми комплектами. Потом тяжело вздохнула, провела рукой по шее:
— А теперь все пришлось продать, Анна. Даже мамину золотую цепочку — на самое необходимое не хватало.
Ее глаза стали влажными, жалостливыми. В тот момент я ей поверила. Кто бы не поверил такой искренней боли?
Рассказывала она с видимым удовольствием, смакуя каждую деталь, при этом сидя в моей скромной кухне, за моим столом, и ела мою простую картошку, которую вдруг признала приемлемой, в то время как щи так и остались нетронутыми на столе. Даже простого «спасибо» за приют она не произнесла.
На следующий день Марина поднялась только к обеду. К тому времени я уже успела подоить коров на ферме, натаскать воды из колодца, затопить печь. Дрова весело потрескивали, по дому разносился приятный аромат березового дыма. Марина вышла на кухню, села, подперла щеку ладонью с остатками маникюра и посмотрела на кастрюлю так, будто ей предложили яд.
— Опять этот борщ?
— А что бы ты хотела? — спросила я, чувствуя, как внутри начинает натягиваться тугая струна раздражения.
— Ой, Анна, ну ты что. Я привыкла питаться совсем по-другому. Можно хотя бы куриный бульон сварить?
Как раз в этот момент заглянула Валентина. Она теперь часто заходила, а приезд Марины явно стала главным событием. Маленькая, юркая, с платком, завязанным под подбородком, и острыми, цепкими глазами. Она охала, качала головой:
— Ох, Мариночка, бедняжка, как же тебе тяжело после городской жизни здесь…
При этом на меня она поглядывала с едва скрываемой ехидцей. От этого сочувствия Марина расцвела и снова пустилась в рассказы про квартиру, рестораны, путешествия. Валентина слушала, открыв рот.
— Конечно, с деревней не сравнить, — закончила Марина. — Тут даже в доме будто навозом пахнет, ты не обижайся, Анна.
А я стояла у плиты и думала: живет в моем доме, ест мою еду, а сама открыто критикует все вокруг. Марина всегда была язвительной, и годы в городе ничуть ее не изменили, а только усилили эти черты.
Вечером Марина взяла со стола кусок хлеба, отломила, понюхала с брезгливым видом — и положила обратно. Даже ничего не сказав, просто отодвинула пальцем подальше от себя.
У меня перехватило дыхание, словно кто-то ударил под ребра. Колено под столом начало мелко дрожать само по себе.
Я встала, достала чистую тарелку, поставила перед ней пустую.
— Ну, приготовь сама, Марина. Раз моя еда не по вкусу — вот плита, вот крупа, вот масло. Покажи, как готовят по-городскому.
Марина посмотрела на тарелку, на меня, на плиту. Потом молча встала и ушла в свою комнату. Готовить она толком не умела — я помнила это еще с юных лет, когда она даже простую яичницу умудрялась испортить.
За ужином она все-таки ела щи. Молча, без похвалы, но ела. На короткое мгновение мне стало легче, будто тяжелый груз немного отпустил грудь.
Только перед сном Марина подошла тихая, жалобная:
— Анна, мне бы денег на лекарства… Совсем ничего не осталось. Ты же видишь, как я кашляю.
Я дала деньги — совесть не позволила отказать. Она взяла без благодарности, просто кивнула, как должное.
С этого момента началось постоянное: просьбы на лекарства, на «нормальную еду», на звонки, на мелочи — то мыло не то, то крем для рук нужен особенный. Каждый раз Марина просила одним и тем же тихим, жалостливым тоном, глядя снизу вверх и подкашливая для убедительности. А я каждый раз доставала жестяную коробку из-за печки и отсчитывала купюры. Я видела, как тают мои скромные сбережения, накопленные копейка к копейке с фермерской зарплаты на зиму, дрова, корм для животных, но молчала.
Однако стали замечаться странности. При мне Марина лежала пластом, едва передвигала ноги, кашляла так, что казалось, стены дрожат. Но стоило мне уйти на работу — она оживала. Валентина как-то проговорилась:
— А я твою Марину вчера у магазина видела. Бодрая такая, сумки тяжелые несла, с продавщицей болтала и даже смеялась. Я удивилась сильно.
Впервые промелькнула мысль: неужели она притворяется? Но эта мысль показалась мне стыдной и недостойной. Как можно подозревать больного человека? Я отогнала ее и продолжила заниматься хозяйством.
А потом случился эпизод с маминым полотенцем. Мама вышивала его еще до моего рождения. Я берегла его всю жизнь: стирала только вручную, сушила в тени, никогда не использовала в быту. Это была самая дорогая память.
Я вернулась с фермы, вошла в комнату — и замерла. Марина стояла у стола и вытирала клеенку именно этим полотенцем.
Ноги стали ватными, тяжелыми. Живот свело от боли, дыхание перехватило. Пальцы задрожали.
— Марина, — произнесла я тихо, сквозь зубы. — Это мамино полотенце.
— Ой, да брось, — отмахнулась она. — Обычная тряпка. У меня в городе таких было полно.
Я забрала полотенце, замочило в холодной воде. Потом подошла к комоду, достала из ее вещей деньги, которые она получила от меня, и убрала в свою коробку за печкой.
— Хватит, Марина. Денег больше не дам.
Она привстала, хотела возразить, но я уже вышла на крыльцо. Октябрьский воздух пах прелой листвой и дымом из печных труб соседей. Березы стояли в золотом наряде, земля под ногами уже схватывалась первым морозцем.
Руки перестали дрожать. Впервые за эти недели внутри появилось твердое решение. Что, если попросить ее уехать? Мысль мелькнула, но пока отступила. Однако слова Валентины о бодрой Марине теперь крепко сидели в голове. Я больше не отгоняла подозрения.
Через несколько дней я мыла полы в комнате Марины. Она ушла к Валентине пить чай и жаловаться на жизнь. Чемодан мешал, я потянула его в сторону. Крышка откинулась, и содержимое посыпалось на пол.
Сначала выпал сверток в газете, потом толстый конверт с деньгами, перетянутый резинкой. А следом — тяжелая золотая цепочка с крупными звеньями. Та самая, про которую она говорила: «Все продала, даже мамину цепочку».
Я села прямо на мокрый пол. В голове было пусто и гулко. Все эти недели я кормила ее, отдавала последние деньги, а она вытирала семейную реликвию как тряпку. И кашель, и слабость — все, наверное, было игрой, чтобы выманить больше.
Марина вошла неожиданно. Увидела меня с конвертом и замерла. Я ждала извинений.
Но она мгновенно перешла в атаку:
— Ты что, в моих вещах копаешься?! В чужом чемодане рылась!
За ее спиной стояла Валентина, глаза которой блестели от любопытства.
— Это мои деньги! На черный день! А ты всегда была такой, Анна! Завистливой и мелочной! Всю жизнь завидовала моей жизни, мужу, квартире! А теперь решила обокрасть!
Лицо горело. Внутри все сжалось в тугой болезненный узел.
Валентина молчала, переводя взгляд с одной на другую.
Я медленно поднялась, положила конверт и цепочку на кровать. Потом открыла шкаф и начала складывать вещи Марины в чемодан: городские свитера, брюки, туфли на каблуках — все, что выглядело здесь неуместно.
— Анна, ты что? Подожди…
Я не ответила. Застегнула чемодан, вынесла на крыльцо и поставила у ступенек. Вернулась и вложила ей в руки конверт с цепочкой.
— Вот твои вещи. Дорога вон туда.
Марина стояла бледная, даже кашлять перестала. Валентина ахнула.
Я осталась в своем теплом доме, где пахло свежим хлебом и уютом, а не тем, о чем она говорила. Тяжесть, копившаяся неделями, ушла. Плечи стали легкими.
Марина уехала в соседний район к дальним родственникам. Говорили, устроилась, не пропала. Такие люди обычно находят, к кому присосаться.
Мамино полотенце я тщательно выстирала, просушила на холодном воздухе и повесила на прежнее место. Петухи сияли ярко, как и раньше.
Валентина продолжает заходить. Теперь она говорит по-другому:
— Нельзя было так поступать с больным человеком. Все-таки подруга с детства.
Будто не она недавно подхихикивала: «Нагулялась — приползла».