Света проснулась в 6:50. Не потому что хотела, а потому что кто-то с шумом разворачивал фольгу на кухне. Она сначала подумала, что ей снится, потому что вряд ли кто-то в здравом уме будет разворачивать селёдку с майонезом в 7 утра понедельника. Тем более, не она.
Но, увы, это была не селёдка. Это была Лариса Дмитриевна. Со своей утренней ритуальной процедурой: кофе в турке, бутерброды на тостере (не спросив, можно ли использовать) и, главное — фольга. Она заворачивала в неё всё подряд. Даже яйца всмятку.
Света тяжело вздохнула и потянулась за телефоном.
Игорь уже ушёл. Или сбежал. Он теперь так делал: выскальзывал, чтобы не попасть под утренний шквал между матерью и женой.
Света поднялась, завязала халат и медленно направилась на кухню, как хирург на операцию — шаг за шагом, зная, что будет больно.
— О, проснулись! — бодро встретила её свекровь, не оборачиваясь. — Я тут вам кофе сварила. Надеюсь, не обидитесь, что взяла вашу турку? Игорь говорил, что вы не любите крепкий. Но я сделала как надо. Не кислятину вашу!
— Я не проснулась, — сухо ответила Света, садясь на табурет. — Я была разбужена.
— Боже, ну прости, конечно! — театрально всплеснула руками Лариса Дмитриевна, — я просто думала, что дом — это общее пространство. Мы теперь семья. Или я ошибаюсь?
Света посмотрела на неё, как будто пытается понять, перед ней человек или шкаф с претензиями.
Лариса Дмитриевна выдержала взгляд и, как опытный стратег, продолжила:
— Кстати, насчёт комнаты. Я подумала, что раз мне временно пожить у вас, может, эту комнату с гардеробом можно переоборудовать? Я всё сама сделаю. И шкаф этот из Икеи выкину, он всё равно качается — спать рядом с ним опасно.
Света вспыхнула.
— Это не гардероб. Это МОЯ комната. С моими вещами. И вы здесь временно, насколько я понимаю. На пару дней.
— Ну-ну… — Лариса Дмитриевна сделала глоток кофе. — «Пару дней» — это вы так себе придумали. А Игорь говорил, что я могу остаться, сколько потребуется. У него даже разговоры были с юристом насчёт долей в квартире.
Света замерла. В воздухе повисло глухое напряжение, как перед коротким замыканием.
— Какие доли? — холодно спросила она.
— Ну а что? — пожала плечами свекровь. — Вы же в браке. Значит, имущество общее. Половина — Игоря. А он — мой сын. А вы — молодец, что купили квартиру до брака. Но, согласитесь, всё меняется…
Света встала. Пошатываясь, как будто потеряла равновесие. Молчала. В глазах застыл коктейль из ярости, унижения и страха.
Игорь пришёл поздно. Как обычно, тихо и осторожно. Но на этот раз Света не стала дожидаться его в зале. Она вышла ему навстречу в коридор. Руки на груди, взгляд — холодный.
— Нам нужно поговорить, — коротко бросила она.
— Так сразу? Даже не разулась… — попытался пошутить он.
— Ага. Чтобы тебе было ясно, откуда уезжать. В тапках не гоним.
Он понял. Он всегда знал, когда наступает момент, после которого отступать поздно.
— Света, ты снова всё раздуваешь. Это моя мама. Она просто стареет. Ей одиноко. Ну что тебе жалко?
— Мне жалко, что я — наивная, — язвительно ответила она. — Что я была достаточно глупа, чтобы думать, что ты уважаешь мои границы. Что ты — не как все. А ты как все. Даже хуже. Ты хитрый. Ты медленно подминаешь. Плавно, по капле. Сначала зубная щётка. Потом кресло. Потом мать.
— Не драматизируй, — фыркнул он. — Она же не навсегда. Просто пока подыщем ей жильё…
— Ага, с моим шкафом и моей туркой. И твоими юристами? Знаешь, что такое «добрачная собственность», Игорь? Это когда ты, как минимум, НЕ ЖИВЁШЬ В НЕЙ СО СВОЕЙ МАТЕРЬЮ.
Он отвернулся. Как будто хотел уйти от упрека. Но Света продолжала:
— Ты говорил с нотариусом?
Он молчал. И молчание было красноречивее, чем любое «да».
— Ясно, — кивнула она. — Завтра ты и твоя мама уезжаете.
— Ты не имеешь права меня выгонять. Я прописан! — повысил голос Игорь, и это было неожиданно. Он никогда не кричал. Но сейчас внутри него будто сломалась пружина.
— А я имею право аннулировать твою прописку через суд, потому что собственник — я. Не мы. Я. А ты прописан, как член семьи. Которого я вычеркиваю из этой семьи. С завтрашнего дня.
— Ты ничего не понимаешь, — зло сказал он, уже не скрывая раздражения. — Тебе просто нравится быть хозяйкой. Но семья — это не про «твоя квартира» и «твои границы». Это про компромиссы. И про помощь близким. А ты эгоистка, Света.
— А ты паразит, Игорь. С хорошо поставленным голосом и мамой в придачу. Всё. Завтра я вызываю юриста. А ты — ищи новую прописку.
Игорь вышел, хлопнув дверью.
Света осталась стоять в коридоре. Ноги дрожали. В груди был пожар. Но это был не конец. Это было начало конца.
Из кухни донеслось:
— Ты хоть тапки не забудь ему купить! А то по линолеуму ходит, как будто по асфальту!
Света закрыла глаза.
А потом медленно, по-деловому, пошла в комнату, взяла папку с документами на квартиру и положила её в сумку.
Завтра она пойдёт в юридическую консультацию.
А вечером закажет суши.
Себе. Одной. Без кофе по-турецки и фольги.
Света не спала третью ночь подряд.
Сначала — тревожная бессонница, в которой мысли ходят по кругу, как по комнате в трёхкомнатной хрущёвке. Потом — притуплённая апатия, когда ты вроде бы и не спишь, но и не живёшь. Полутень жизни. В глазах — раздражение, в горле — ком, в душе — целый пруд ядовитых жаб, которые разрослись за последние два года брака с Игорем.
И ведь когда-то было тепло. Когда-то он носил ей апельсины и предлагал делать ремонт «по её вкусу». Сейчас же он обсуждает с нотариусом долю своей матери в её квартире. Прогресс, так сказать.
Света сидела на краю дивана, в той самой «гардеробной», где её единственная слабость — коллекция обуви — теперь в мешках. Лариса Дмитриевна сказала, что «туфли на каблуке после сорока выглядят жалко», и «ненужное надо отдавать». Сама она, впрочем, обула Светину пару из Massimo Dutti и по дому ходила в них, будто в тапках.
Света смотрела в одну точку и тихо считала:
— Раз… два… три… и пошли вы оба к чёрту.
Утром она, как человек с планом, поехала в консультацию. Юрист — женщина лет шестидесяти, с каменным лицом и цепким голосом — выслушала её историю и медленно кивнула.
— Прописан? Хорошо. Но собственность — ваша. Значит, можно выписать. Через суд, конечно, но вы сильнее, чем вы думаете. А насчёт свекрови — она вообще в каком статусе в квартире?
— В статусе ходячего конфликта, — устало отозвалась Света. — Живёт без моего согласия. Игорь просто привёл её с вещами. В воскресенье. С фразой «вот, она поживёт чуть-чуть».
Юрист усмехнулась:
— Знаю я это «чуть-чуть». У меня такой «чуть-чуть» три года на даче прожил. Потом иск судился, что сарай его. Выписывайте обоих. Чем быстрее — тем лучше. И начните с претензии в письменной форме. Я вам шаблон скину. Ну и адвоката я вам дам. Хорошего. Он с такими делами на ты. Только предупреждаю: Игорь попытается давить через чувства. Он уже начал. Не так ли?
Света кивнула. Она и сама это чувствовала. С каждым днём Игорь становился всё мягче, внимательнее. Говорил нужные слова. Протирал ей очки (впервые за два года!). Согревал плед. Обнимал мимоходом за плечи.
Но всё это было липкое, как варенье на липучке. Притворное. Показное. Она больше не верила.
— А если он на развод не подаёт? — спросила она, будто прощупывая.
— Вы и сами можете. И подать иск о признании брака утратившим смысл. Аргументов у вас достаточно. Тут вопрос не в юридике, а в силе духа.
Света вышла с приподнятыми плечами. Шаг был сделан. А в почте уже лежал шаблон заявления.
Дома, как ни странно, было тихо. Только из кухни доносился приглушённый голос:
— …ну да, конечно. Я её понимаю. Женщина одинокая. Без семьи, без поддержки. Ну, с характером, да. Но ведь с ней можно по-хорошему…
Света замерла. Это Игорь. Он с кем-то говорил.
Она прислушалась.
— …да не буду я уходить. Ты что. У нас тут совместная жизнь, просто она пока в кризисе. Я всё решу. Поживи пока тут. Я скажу, что у тебя давление. А потом привыкнет.
Света влетела на кухню с выражением лица, при котором даже микроволновка перестала тикать.
— Привыкнет? — спокойно, даже тихо, сказала она. — Это ты про кого сейчас говорил?
Игорь вздрогнул.
— Света, послушай…
— Я послушала. И хватит. Ты не просто меня предал. Ты меня обесценил. Я — не случайная женщина с улицы. Я — человек, который тебя любил. Который впустил тебя в свою жизнь. В свою квартиру. А ты что? Ты сделал из неё проходной двор?
Он вспыхнул.
— Тебя же всё не устраивает! Я всё делаю ради семьи, а ты…
— Ради себя ты всё делаешь. И своей мамы. А я — это так, фоновая картинка. «Светина квартира», «Светин ремонт», «Светина еда»… Только вот Света больше не ваш шведский стол. Бери свою мать — и на выход.
Лариса Дмитриевна, как ни странно, уже стояла в дверях.
— Ну, знаете, Светлана… — с ядом произнесла она. — Вы с самого начала были эгоистичной. Я вижу это. Всё под себя, всё «моё». А в семье должно быть наше. И вообще, у нас с Игорем с детства была сильная связь. Он у меня — один. А вы — вы просто женщина, которую он нашёл, когда ему было плохо. А теперь вам не повезло.
Света посмотрела на неё — долго, без эмоций. Потом перевела взгляд на Игоря.
— Один? — спросила она с прищуром. — Тебе тридцать девять лет. И ты «один»? С мамой, которая выбирает тебе носки и стирает мои трусы, думая, что это «бесстыжая мода»?
— Не перегибай! — рявкнул Игорь, впервые повысив голос по-настоящему. — Мама старается! А ты только и можешь, что командовать. Всё «моё», «мне», «меня»! А семья — это не монолог!
Света шагнула ближе. Медленно. Без крика.
— Семья — это когда уважают. Когда не тащат в дом человека, которого ты не выбирала. Не ставят перед фактом. Не планируют за твоей спиной делёжку твоего жилья. Семья — это не когда ты с мамой обсуждаешь, как удобнее меня сломать. Это сговор. И знаешь что?
Она резко открыла шкаф и достала папку.
— Вот. Уведомление. Вы оба официально должны освободить квартиру в течение десяти дней. А потом — суд. Хотите по закону? Получите.
Игорь открыл рот, потом закрыл. Он будто впервые увидел её по-настоящему. Не мягкую, не заботливую, не удобную. А настоящую. Злую. Сильную. И равнодушную.
А равнодушие — страшнее ненависти.
— Ты с ума сошла, — прошипел он. — Мы же семья…
— Нет, Игорь. Семья — это когда ты защищаешь. А не делишь.
И вышла. Впервые — легко.
На следующий день её разбудил звонок.
— Светлана Анатольевна? Это Николай Сергеевич. Я представляю Игоря Сергеевича. Мы бы хотели предложить вам компромисс…
Света усмехнулась.
— Передайте Игорю, что я больше не ем компромиссы на завтрак. Я люблю яичницу. Одинарную. На одном масле. Без мамы в прикуску.
— Простите?
— Прощайте.
Она сбросила звонок. Открыла окно. Глубоко вдохнула.
В квартире пахло кофе и тишиной.
Скоро будет суд. А потом — тишина навсегда.
Суд длился ровно восемнадцать минут.
Света считала — не от скуки, а потому что каждая секунда в зале казалась глотком воздуха после долгого удушья.
Игорь пришёл в сером костюме, в котором он когда-то делал ей предложение. Интересно, специально ли. Лариса Дмитриевна — в чёрной вуали. «На кого давим, Лариса Дмитриевна? На судью или на жалость?», — только и подумала Света.
Она молчала почти весь процесс. Юрист говорил за неё. Привёл документы: выписку из реестра, нотариальные бумаги о добрачной собственности, свидетельства о регистрации брака и его гниловатую подноготную.
— Ответчик проживает в квартире без согласия собственника, — спокойно резюмировал юрист. — И более того — привёл в неё третье лицо, которое не имеет ни прав, ни оснований находиться там.
Судья посмотрел на Игоря. Потом — на Ларису Дмитриевну.
— Согласны с тем, что заселили в квартиру без согласия истца?
— Но я же муж! — вдруг подскочил Игорь. — Это… это наша квартира!
— Нет, — прервала его Света. Впервые за заседание. — Она моя. И пока вы в суде пытались оттяпать долю, я уже подала на развод. Поэтому — до свидания.
Игорь побледнел.
Он-то думал, что она ещё будет колебаться. Ещё потянет.
Но лавочка и правда закрылась.
Решение было коротким и ясным: выписать. Оставить за собственником.
Развод — по отдельному делу, но шансы были стопроцентные.
Света вышла из зала, будто скинув с плеча бетонную плиту.
— Ну что ж, — Лариса Дмитриевна вышла следом, скрипя кожаной сумкой. — Я знала, что вы эгоистка. И вам когда-нибудь это аукнется. Вы одна останетесь. С квартирой, да. Но одна.
Света усмехнулась.
— Я одна, потому что сделала выбор. А вы живёте в голове своего сына. Только не как мать, а как диктатор. Вот и оставайтесь там. Надолго.
Игорь стоял рядом. Пустой.
Он будто понял: это уже не «Света злится». Это — Света уходит. И не возвращается.
— Можно поговорить? — тихо спросил он, уже возле машины.
Света обернулась.
— Говори.
— Я… Я просто хотел, чтобы мама пожила с нами, пока не устроится. Я не хотел так. Я думал, что смогу удержать всех… Что ты поймёшь.
— Поняла. Всё поняла. Ты хотел, чтобы я смирилась. Чтобы я снова «уступила». Чтобы снова сказала: «Ну ладно, потерплю». Только я больше никому не должна быть удобной.
— Я скучаю по тебе, Света, — выдохнул он.
— А я — по себе. Которой была до тебя. Без постоянного напряжения, без ежевечернего «а что ещё вы выдумаете». Я скучаю по себе, Игорь. И я вернулась.
Он хотел что-то сказать. Но не успел.
— И ещё. Не вздумай приходить. Не звони. Не проси. Я могу быть одна. И мне там лучше, чем быть рядом с теми, кто обесценивает. Всё. Удачи тебе. И — да. Лавочка закрыта.
Он стоял, как будто потерял все слова. От неё не было уже ни упрёков, ни сожалений, ни надежды на примирение. Она сделала свой выбор. И его не было в нём.
Прошло два месяца.
Света сидела на подоконнике в своей квартире.
Теперь это снова была её квартира.
Без запаха фольги, без чужой обуви в прихожей, без претензий на доли, любовь и шкаф.
На столе — бокал вина. Суши она не заказывала. Она приготовила себе рыбу. Именно так, как любит. В духовке, с лимоном. Без «а мне не нравится кислое», без «мама аллергик».
На стене — календарь. Завтра — суд о разводе. Последний штрих.
Зазвонил телефон.
«Игорь» — высветилось.
Света посмотрела. Улыбнулась.
И нажала «Удалить контакт». Больше она никому не даст право быть хозяином в её доме.
В её жизни.
Света потянулась, включила музыку и начала танцевать.
Сама с собой. На своей кухне. Своими ногами.
Жизнь началась заново. И в этот раз — по её правилам.