Перед ним появлялась тарелка, рядом — чашка, хлебница, салфетка. А моё место за столом будто исчезло: стул стоял пустой, словно я никогда не садилась там вместе со всеми. С Дмитрием она держалась ласково, почти нежно. Спрашивала про работу, обсуждала погоду, вспоминала какую-то соседку, жаловалась на цены в магазине. И всё это — будто сквозь меня. Она смотрела рядом, мимо, поверх плеча, но только не на меня. И от этого холодного невидения становилось больнее, чем от открытой ссоры.
Я старалась не сорваться. Ходила на работу, возвращалась, готовила себе отдельно, после еды вымывала чашку и тарелку до такого блеска, будто от чистоты посуды зависело моё самообладание. Днём ещё удавалось держаться, но ночью всё расползалось. Я лежала в темноте, смотрела в потолок и слышала, как за стеной тихо поскрипывает её кровать. Значит, Елена Сергеевна тоже не спала.
И тогда в голову начинали лезть сомнения. Может, я действительно сказала слишком много? Может, надо было подобрать другие слова, не такие жёсткие? Она ведь не чужой человек. Немолодая женщина, мать моего мужа. Она растила Дмитрия, вытягивала его, заботилась о нём, а я в один вечер выставила её почти врагом.
На следующий вечер Дмитрий осторожно заговорил об этом:
— Может, тебе всё-таки поговорить с ней? Ну… не потому что ты виновата. Просто чтобы это молчание закончилось.
Я приподнялась на кровати и внимательно посмотрела на него.
— А за что мне просить прощения? За просьбу стучать, прежде чем входить в нашу комнату? Или за то, что я отказалась слушать замечания о том, как мы живём как муж и жена?
— Ирин…
— Нет, Дмитрий. За право на личные границы я извиняться не буду. Потому что стоит мне сейчас отступить — и всё начнётся сначала. Я опять буду прятаться в ванной и плакать, чтобы никто не слышал.
Он долго молчал. Потом выдохнул почти шёпотом:
— Ты права. Просто я не понимаю, как мне существовать между вами двумя.
Мне стало его жаль. Я коснулась его руки и сказала мягче:
— Тебе не нужно быть между нами. Ты должен быть рядом со мной.
Он кивнул, притянул меня к себе, и мы уснули, тесно прижавшись друг к другу, как люди, пережидающие бурю под одним плащом.
На шестой день я поняла, что Елена Сергеевна заболела. Она вышла в коридор, держась ладонью за стену, шла медленнее обычного, а из её комнаты то и дело доносился глухой, надсадный кашель. Дмитрий как раз уехал в однодневную командировку, и в квартире кроме нас никого не было.
Я минут десять простояла перед её дверью, не решаясь постучать. Гордость тянула назад, совесть — вперёд. В конце концов я пошла на кухню, заварила чай с лимоном и мёдом, нашла в шкафчике аптечные пакетики, положила их на поднос и тихо поставила всё у её порога. Потом дважды негромко постучала и ушла к себе, прикрыв дверь.
Примерно через час подноса уже не было. А на кухне, возле раковины, стояла чисто вымытая чашка. Ни записки, ни слова благодарности, ничего. Но почему-то именно в этот момент мне впервые за неделю стало немного легче.
На седьмой день, ближе к вечеру, кто-то постучал в нашу дверь. Не резко, не требовательно — три коротких вежливых удара. Я так отвыкла от любых обращений, что даже вздрогнула. Открыла — и увидела Елену Сергеевну. Она стояла на пороге в домашнем платье, волосы были аккуратно уложены, но лицо казалось осунувшимся и очень усталым.
— Ирина, — произнесла она спокойно. — Зайди, пожалуйста, ко мне на кухню. Чаю попьём.
Я только кивнула. Слова куда-то пропали.
На её кухне было тепло и пахло выпечкой. Из духовки тянуло яблоками и корицей. На столе стоял тот самый нарядный сервиз с тонкой золотистой каймой, который я видела лишь однажды — в день нашей свадьбы. Елена Сергеевна налила мне чай, подвинула тарелку с пирогом, села напротив и какое-то время молчала, разглаживая пальцами складку на скатерти.
— Я думала, — наконец сказала она. — Все эти дни только этим и занималась. Сначала, конечно, злилась. Очень злилась. Мне казалось, что я к тебе со всей душой, а ты ответила неблагодарностью. Потом злость ушла. И я начала не сердиться, а смотреть.
Я держала чашку обеими руками и к пирогу не притрагивалась.
— Я ведь наблюдала за тобой, Ирина. Раньше только поправляла и командовала, а теперь впервые по-настоящему присмотрелась. Ты встаёшь раньше Дмитрия, чтобы приготовить ему еду с собой, хотя я не раз говорила, что это лишнее. Гладишь ему рубашки, пусть и не так, как я привыкла. Вечерами слушаешь его рассказы о работе, и после этого у него лицо становится спокойнее. А когда я заболела, ты принесла мне чай. Хотя я целую неделю делала вид, что тебя не существует, и вела себя так, что теперь самой стыдно вспоминать.
На последней фразе её голос чуть дрогнул. Она отвернулась к окну, будто ей понадобилась секунда, чтобы справиться с собой.
— Всю жизнь я кого-то учила, — продолжила она уже тише. — И так привыкла считать, что знаю правильный ответ на всё, что совсем разучилась слушать других. Мне казалось, я помогаю, направляю, воспитываю. А на деле — просто давила. Пыталась переделать тебя под себя. Забыла, что ты взрослая женщина, а не ученица у доски.
Она тяжело вздохнула.
— Ты была права, Ирина. Во всём. В вашу комнату мне нельзя было заходить без разрешения. И о вашей спальне я сказала недопустимое. Когда потом мысленно повторила свои слова, самой стало неловко.
— Елена Сергеевна, я тоже, наверное, перегнула, — тихо произнесла я. — Слишком резко всё сказала.
— Резко, — без обиды согласилась она. — Но иногда человеку именно резкость и нужна. Мне давно никто не говорил правду прямо в лицо. На работе подчинённые боялись, ученики — тем более. Муж, когда был жив, давно махнул рукой и уступал. А ты не побоялась. Я потом всю ночь лежала и думала: если человек способен сказать правду, значит, с ним можно не только спорить. С ним можно и дружить.
У меня защипало в носу, и я поспешно опустила глаза в чашку.
— Я кое-что решила, — сказала Елена Сергеевна и отодвинула от себя блюдце. — Перееду на дачу.
Я подняла голову.
— Что?
— На дачу, — повторила она уже увереннее. — Ты же знаешь, там всё в порядке. Дом крепкий, печь есть, газовый баллон подключён, колодец недавно чистили, ремонт ещё вполне приличный. Вода, душ, всё необходимое — на месте. Я давно хотела пожить там не наездами, а по-настоящему, но всё не находила повода. Теперь повод появился.
Она посмотрела на меня спокойно, без прежней строгости.
— Вам с Дмитрием нужна своя жизнь. Не такая, где вы всё время под чьим-то взглядом, не в положении гостей, а нормальная, взрослая. Чтобы вы сами решали, когда вставать, что готовить, куда класть полотенца и как устраивать свой дом. Квартира пока будет ваша. Живите здесь, откладывайте на собственное жильё. А когда накопите, тогда уже будем думать дальше.
Я смотрела на неё и не могла произнести ни звука. Чашка мелко подрагивала в моих руках, и на блюдце уже темнело несколько капель чая.