— Я не впущу тебя, слышишь? Даже если ты тут упадёшь и начнёшь захлёбываться! — голос его внезапно сорвался в тонкий, почти истеричный фальцет, и Мила вздрогнула: такого с отцом никогда не бывало. — Ты втоптала в грязь наше имя!
Слова били по ней сильнее, чем колючий ветер, который гулял по дачному посёлку, гонял влажные листья по асфальту и швырял дождь в лицо, будто специально проверяя на прочность. Ещё минуту назад Андрей Сергеевичказался самим собой: высокий, подтянутый, с идеально выглаженным воротничком и тем самым выражением «я всё контролирую», которое он носил десятилетиями — в клинике, на конференциях, на семейных праздниках. Сейчас же его лицо перекосило так, будто на него надели чужую злую маску. Кожа побагровела, на виске пульсировала жилка, и Миле на секунду даже стало страшно: а если его сейчас ударит инсульт — прямо здесь, на пороге?
— Пап… пожалуйста… — она сказала почти беззвучно, потому что голос срывался. Губы дрожали и были синеваты от холода. — Мне правда некуда идти. Денис… он сменил замки. И… он не открыл. Даже не вышел.
— Да мне плевать на твоего Дениса! — гаркнул отец так, что у неё внутри всё сжалось. — Ты головой должна была думать! Не сердцем, не гормонами, не чем там ещё! С кем связалась? С первым встречным бездельником! Что скажет Нина Петровна? Ты понимаешь вообще, какой это позор? Что скажут в клинике? «Дочь Андрея Сергеевича принесла в подоле»?
Он шагнул ближе, будто хотел придавить её одним своим авторитетом. От него пахло привычным дорогим одеколоном и чем-то металлическим — то ли от ключей, то ли от злости.
— Я по кирпичику строил это имя! — продолжал он, всё выше, всё резче, будто разгоняясь. — По ночам дежурил, руки в крови, на износ, чтобы люди смотрели с уважением! А ты… ты взяла кувалду и разнесла всё в щепки. Вон отсюда!
И дверь захлопнулась так, словно в дом выстрелили. От удара дрогнули стекла в окнах веранды, где ещё недавно стояли горшки с цветами и пахло яблоками.
Мила не сразу поняла, что всё — диалог закончился. Она стояла, как будто её приклеили к ступеньке. Потом услышала звук ключа: поворот, ещё один, ещё… Два, три оборота. Каждый щелчок будто ставил жирную точку.
Она смотрела на массивную дубовую дверь — ту самую, которую отец заказывал «по спецпроекту», хвастался, что сделана «почти как в Италии». «Мой дом — моя крепость», — любил повторять он за ужином, когда показывали новости. Теперь крепость подняла мост и опустила решётку — против неё.
Ливень усилился. Это был не просто дождь — тяжёлый ледяной поток, смешанный с мокрым снегом: он бил по волосам, стекал по щекам, затекал за воротник. Мила инстинктивно обхватила живот обеими руками, будто могла защитить малыша от того, что только что случилось. Шестой месяц. Живот уже не спрячешь по-настоящему — можно лишь сделать вид, что его «не видно». Но отцу было видно всё.
Она осторожно спустилась с крыльца. Шаг — и ботильоны, такие модные и такие бесполезные сейчас, мгновенно промокли. Вода хлюпала внутри, леденила пальцы ног. Но Мила почти не реагировала. Мир, который ещё вчера был простым и понятным — институт, стажировка, свадьба, «нормальная» жизнь — схлопнулся до размера грязной лужи у калитки.
Она пошла вдоль улицы. В окнах соседей горел тёплый жёлтый свет. Там люди жили: ругали погоду, наливали чай, спорили, кто выносит мусор, смеялись над сериалом. Там были мелочи, из которых и складывается спокойствие. А у неё — пустота и шум дождя.
За забором Нины Петровны лаяла собака — нервно, зло, будто подначивая: «Вот она, та самая». Мила поймала себя на том, что боится, что сейчас эта соседка выглянет в окно и увидит её: мокрую, с пакетом в руках, в слезах. Боится даже не осуждения — боится того, что отец окажется прав: «мнение людей» важнее всего. И от этой мысли её затошнило.
Три часа назад она приехала сюда на такси, потратив последние деньги. Тогда ей казалось: родители пусть и строгие, но спасут. Они же семья. Они же взрослые. Они же должны.
А до этого — Денис. Он выставил её вещи в подъезд в мусорных мешках, как будто она не человек, а мусор. И даже не стеснялся. Только пожал плечами:
«Мил, ну ты же понимаешь… я не готов. Я творческая личность. Мне сейчас не до пелёнок. Разбирайся сама».
И всё. Вот и вся «любовь всей жизни». Вот и весь её «выбор». Теперь и родители, которые казались последним островком надёжности, превратились в холодных судей.
Она дошла до автобусной остановки — ржавого навеса на краю посёлка. Скамейка была ледяной, доски мокрые. Мила села, поджав ноги, стараясь не думать о том, что автобусы ходят раз в час, а последний, кажется, уже ушёл.
Внутри живота кто-то тихонько толкнулся — словно напоминал: «Я здесь».
— Прости меня… — выдохнула Мила в темноту. — Прости, что я такая… глупая.
И в этом шёпоте было больше правды, чем во всех отцовских криках.
За закрытой дверью дома Андрея Сергеевича повисла звенящая тишина.
Андрей стоял в прихожей, упершись лбом в холодное дерево двери. Он тяжело дышал. Адреналин от ссоры отступал, оставляя липкий страх, который он ненавидел. Он должен был поступить жёстко. Так правильно. Так надо. «Педагогический момент». Она вернётся. Приползёт. Пообещает исправить ошибку. Раньше он был уверен: люди ломаются, когда их прижимают.
Он уже прокручивал в голове варианты: отправить её к тётке «в деревню», придумать легенду про стажировку, договориться «с кем надо», чтобы не пошли слухи. Ребёнка… ну, ребёнка можно «решить». Отдать. Скрыть. Стереть.
Он повернулся и встретился взглядом с женой.
Лариса стояла в проёме кухни. В руках у неё всё ещё было полотенце — она вытирала посуду, когда Мила вошла в дом. За всё время скандала Лариса не сказала ни слова. Она просто смотрела.
Обычно это молчание успокаивало Андрея. Он привык считать жену своей тенью — надёжным тылом, спокойным фоном, человеком, который не спорит. Но сейчас её глаза были другими. Тёмные, глубокие — как будто она впервые увидела его без привычной «обёртки».
— Чего застыла? — буркнул он, проходя мимо в гостиную. Ему нужно было выпить. Коньяк. Дорогой. Тот, который он хранил «на особый случай». — Налей чай. Нервы ни к чёрту.
Лариса не двинулась.
— Ты меня слышишь? — он повысил голос, наливая себе в бокал. Руки дрожали, и это бесило сильнее всего. — Не смотри так. Я всё сделал правильно. Для её же блага. Пусть узнает, как устроена жизнь. Мы её слишком жалели… Ты понимаешь? Слишком.
Лариса медленно положила полотенце на спинку стула, аккуратно, будто выполняла ритуал.
— На улице ледяной дождь, — произнесла она ровно.
— И что?
— Она без шапки. И в осеннем пальто.
— Не сахарная — не растает, — отмахнулся Андрей, одним глотком опрокидывая коньяк. Горло обожгло, а тепла не пришло. — Походит, подумает, вернётся. Постучится — откроем. Но не сразу. Пусть прочувствует.
— Она беременна, — тихо сказала Лариса.
— Это её проблемы! — он ударил бокалом о стол так, что ножка хрустнула. — Не смей меня жалеть. Ты сама виновата. Разбаловала.
Лариса посмотрела на осколки и вдруг кивнула.
— Ты прав, — сказала она очень спокойно. — Я виновата.
И пошла не на кухню, как он ожидал, а к лестнице наверх.
— Ты куда? Я чай просил! — крикнул он ей вслед.
— Сейчас, — бросила она, не оборачиваясь.
Наверху Лариса закрыла дверь спальни. В комнате пахло лавандой и дорогим мужским парфюмом — запахом «стабильности», от которого ей стало муторно. Она подошла к шкафу-купе, отодвинула зеркальную створку. В глубине, за рядами платьев, которые выбирал Андрей («тебе идёт синий, не спорь»), стоял старый кожаный чемодан.
Она достала его. Щёлкнули замки.
Звук был тихим, но в голове Ларисы прозвучал громче грома.
Всю жизнь она молчала: когда Андрей запретил ей работать («жена главврача не должна бегать по чужим офисам»), когда он решал, с кем дружить, куда ездить, что говорить людям. Она называла это заботой. Принимала как плату за сытость и покой.
Но сегодня, когда он вытолкнул их дочь под ледяной ливень, Лариса вдруг увидела его настоящего: не уверенного хирурга, не «главу семьи», а маленького испуганного тирана, трясущегося над своим статусом больше, чем над жизнью собственного ребёнка.
Она начала бросать вещи в чемодан — быстро, неровно: свитера, бельё, документы из нижнего ящика. Паспорт. Сберкнижку, куда она годами откладывала «с хозяйственных» на чёрный день, сама не понимая, зачем. Теперь понимала.
— Лара! — донеслось снизу. Голос мужа уже набирал привычное раздражение. — Долго мне ждать?!
Она замерла с тёплым кардиганом в руках. Сердце билось где-то в горле. Страх тянул вниз, как груз. Уйти? В пятьдесят? В никуда? От человека, который контролирует каждый шаг?
Это казалось безумием.
Она подошла к окну. Сквозь дождь и темноту улица была размытой, как плохой снимок. Где сейчас Мила? На остановке? Бредёт по грязи? Жива ли вообще? Образ дочери — мокрой, с руками на животе — перекрыл всё: привычку, уют, страх.
Лариса захлопнула чемодан. Драгоценности брать не стала. Обручальное кольцо оставила на тумбочке — как чужой предмет.
Она переоделась в джинсы и свитер, накинула пуховик, схватила сумку, чемодан и телефон.
Спускаясь по лестнице, она чувствовала: с каждой ступенькой тяжесть, давившая на плечи годами, становится меньше.
Лариса спускалась по лестнице медленно, почти на ощупь. Деревянные ступени поскрипывали — раньше этот звук казался уютным, домашним, теперь же резал слух, будто дом сопротивлялся её уходу. На предпоследней ступеньке она замерла, прислушалась. Внизу работал телевизор, негромко бубнил чей-то голос, и это было почти оскорбительно — мир продолжал существовать, словно ничего не произошло.
Андрей Сергеевич сидел в кресле, вытянув ноги, и смотрел новости. В бокале на столике темнел коньяк.
— Ну наконец-то, — буркнул он, не оборачиваясь. — Надеюсь, с лимоном.
Лариса прошла мимо гостиной, стараясь, чтобы колёсики чемодана не застучали по паркету. Сердце билось гулко, как в пустом коридоре. До двери оставалось всего несколько шагов. Просто открыть. Просто выйти.
Она взялась за ручку.
— Лара? — Андрей вдруг насторожился. Он почувствовал сквозняк или уловил чужой, непривычный звук. Обернулся.
В прихожей стояла его жена — в пуховике, с сумкой через плечо и чемоданом в руке. Дверь была приоткрыта, и в дом врывался шум дождя, запах сырой земли и мокрой листвы.
— Ты… ты куда собралась? — он медленно поднялся. — Ночью. С чемоданом. В магазин?
Лариса повернулась. Впервые за весь вечер она посмотрела ему прямо в глаза — не сквозь него, не вниз, не с осторожностью. Прямо. В её взгляде не было ни страха, ни злости. Только холодная решимость и странная, почти болезненная жалость.
— Я иду за дочерью, — сказала она тихо. — А ты оставайся. Со своей репутацией. И с чаем.
— Ты с ума сошла?! — заорал Андрей, делая шаг к ней. — Я запрещаю! Ты никуда не пойдёшь! Без меня ты — ничто! Ты это понимаешь?! Ноль!
Но Лариса уже переступила порог. Дверь закрылась за ней с глухим, окончательным стуком.
На этот раз — навсегда.
Дождь ударил в лицо сразу, будто ждал. Ледяная вода стекала за воротник, по щекам, в глаза. Лариса судорожно вдохнула, но вместо холода вдруг почувствовала жар — странный, почти пьянящий. Она шла быстро, потом почти побежала, придерживая чемодан одной рукой.
Телефон выскользнул из кармана. Пальцы дрожали, экран плохо слушался.
«Абонент временно недоступен».
Холодной иглой кольнуло сердце.
Где ты, Мила?..
Лариса ускорилась, поскальзываясь на грязи, почти не разбирая дороги. В голове было пусто и ясно одновременно: она найдёт. Любой ценой.
На окраине посёлка темнота была другой — густой, вязкой. Фонарь над автобусной остановкой мигал, трещал, выхватывая из мрака сгорбленную фигуру Милы, сидевшей на скамейке.
Она уже не плакала. Слёзы закончились. Осталась тупая, ватная апатия. Холод пробрался под кожу, сковал тело. Пальцы ног она перестала чувствовать. Единственное, что удерживало её здесь и сейчас, — тревожные толчки внутри.
— Тише… — шептала она побелевшими губами. — Всё будет… тише…
Фары вынырнули неожиданно. Машина неслась слишком быстро для автобуса. Старый тёмный внедорожник резко затормозил у остановки, обдав её грязной жижей.
Стекло опустилось.
— Эй, красавица, — хрипло бросили из салона. — Чего мёрзнем?
Оттуда пахло табаком и тяжёлым басом музыки.
— Я жду автобус, — сказала Мила, отступая.
— Да какой автобус, время видела? Садись, подвезём. Согреем.
Щёлкнула дверь.
Ужас вспыхнул мгновенно — горячий, липкий, перекрывающий дыхание. Пустырь. Ночь. Никого.
Мила развернулась и побежала — неловко, тяжело, по грязи. Живот тянул вниз, дыхание сбилось сразу.
— Куда побежала, дура! — заорали сзади. Хлопнула дверь. Тяжёлые шаги.
Она споткнулась, схватилась за мокрый забор, едва не упала.
— Стой!
И тут впереди, сквозь дождь, возникла фигура.
— Мила!
Голос был невозможный. Нереальный.
— Мама?.. — выдохнула она.
Лариса вылетела из темноты, сжимая в руке обломок кирпича. Волосы висели мокрыми прядями, лицо было белым, глаза — безумно яркими.
Она встала между дочерью и преследователем.
— Пошёл вон! — заорала она, сорвав голос. — Подойди — убью! Я полицию вызвала!
Мужик замер. Он явно не ожидал увидеть не испуганную девчонку, а женщину с кирпичом и отчаянной яростью в глазах.
— Да вы чё, психички… — буркнул он и попятился.
Через секунду машина сорвалась с места.
Лариса уронила кирпич. Колени подогнулись. Мила едва успела подхватить её.
— Мам… ты как здесь?..
Лариса судорожно ощупывала дочь, проверяя, цела ли.
— Я ушла, — сказала она вдруг и рассмеялась — хрипло, на грани истерики. — Я от него ушла.
Они шли вместе — две мокрые фигуры на пустой дороге. Потом было такси, старая гостиница, горячий чай.
В ту ночь Мила впервые за долгое время уснула спокойно.
А Лариса, глядя в потолок, понимала: завтра будет страшно. Но назад дороги нет.
Телефон Ларисы завибрировал глубокой ночью, когда дождь уже перешёл в мелкую, нудную морось, а Миласпала, свернувшись калачиком на узкой гостиничной кровати. Экран засветился резким белым светом.
Андрей Сергеевич.
Имя высветилось так буднично, словно он звонил спросить, купить ли хлеб.
Лариса смотрела на экран, пока звонок не оборвался. Через секунду — снова. И ещё раз.
Он не умел ждать.
Она взяла телефон, но не стала отвечать. Вместо этого зажала кнопку беззвучного режима, потом — питания. Экран погас.
В комнате стало тихо. По-настоящему тихо.
Лариса легла, не раздеваясь, и впервые за много лет заснула — тяжело, глубоко, без снов.
А Андрей Сергеевич в это время метался по дому. Он бросил телефон в стену — аппарат разлетелся на куски, оставив на обоях тёмное пятно.
— Война так война, — прошипел он в пустоту.
Он не кричал. Это было хуже. Его голос был тихим, уверенным. Таким он разговаривал, когда принимал сложные решения.
На столе лежал старый блокнот. Не с врачебными контактами. С другими. Теми, кому звонили, когда нужно было «решить вопрос».
Прошло три месяца.
Зима навалилась резко — с хрустящим снегом, ледяным ветром и серым небом, которое, казалось, никогда не светлеет.
В съёмной однокомнатной хрущёвке на окраине пахло жареной картошкой и дешёвым порошком. Обои отходили от стен, окна приходилось заклеивать, но здесь было тепло. И тихо.
Лариса вернулась поздно. Руки ломило — целый день в пекарне, у мойки. Кожа стала шершавой, ногти — короткими и ломкими. Но глаза… глаза больше не были пустыми.
— Мам, ты? — отозвалась Мила с дивана. Она тяжело поднялась. Девятый месяц. Живот был огромным, ребёнок ворочался так, будто собирался выйти сам, без приглашения.
— Я, родная. Купила мандарины. По акции.
Они ели молча, но это было не тяжёлое молчание. Это было спокойствие.
Звонок в дверь разрезал воздух резко, требовательно.
Лариса вздрогнула.
— Не открывай, — прошептала Мила.
Но Лариса уже знала. Она подошла к двери и посмотрела в глазок.
Андрей Сергеевич.
Рядом — двое полицейских и женщина с папкой.
Сердце сжалось, но страха не было.
Она открыла.
Он вошёл, не разуваясь, как хозяин. Осмотрелся с брезгливостью.
— И в этом ты прячешь мою дочь? — спросил он холодно. — И моего внука?
— Внук, — тихо сказала Мила.
— Неважно.
Он повернулся к женщине с папкой, заговорил уверенно, по-деловому. Антисанитария. Безработица. Угроза ребёнку.
Лариса шагнула вперёд.
— Говори прямо. Чего ты хочешь?
Он улыбнулся.
— Вы возвращаетесь домой. Мила рожает в моей клинике. Ребёнка мы оформляем. Его усыновят. Вы получите прощение.
— А если нет?
— Тогда я сломаю вас. Законно.
И в этот момент Мила вскрикнула и согнулась. Вода потекла по полу.
— Мама… началось.
В комнате всё рухнуло.
— Скорую! — крикнула Лариса.
— Нет! — рявкнул Андрей. — Я отвезу!
Он шагнул к дочери.
— Не подходи! — закричала Мила. — Никогда!
Полицейские замялись.
И тогда Лариса взяла со стола тяжёлую чугунную сковороду.
— Вон, — сказала она спокойно.
— Ты не посмеешь.
— Я прожила с тобой тридцать лет. Не сомневайся.
В её глазах было столько ярости, что Андрей Сергеевич отступил.
— Убирайтесь, — повторила она.
Полицейские вывели его почти силой.
Дверь закрылась.
Лариса схватила пальто.
— Дыши, родная. Мы справимся.
Роды длились двенадцать часов.
На рассвете акушерка вышла в коридор.
— Мальчик. Крепкий. Всё хорошо.
Лариса плакала, прижавшись к стене.
Через неделю Андрей Сергеевич получил конверт.
Развод.
Фотография: Мила с младенцем на руках. Уставшая. Счастливая.
На обороте два слова, знакомым почерком:
«Мы счастливы».
Он стоял в пустом доме, среди идеальной тишины.
Он был прав.
Он был богат.
И он был один.
Навсегда.