Светлана узнала о появлении Нины в судьбе брата из раздражённого бормотания матери по телефону.
Голос в трубке звучал так, словно Валентина Григорьевна говорила, плотно сомкнув губы — что, впрочем, случалось почти всегда.
— Артём какую-то девчонку подцепил. С института вроде. Ну, думаю, ничего серьёзного, — презрительно хмыкнула мать. — Подумаешь, очередная. У него их, считай, каждый месяц новая.
Света молча качнула головой, прижимая телефон плечом и продолжая споласкивать тарелки.
«Очередная» у Артёма была всего второй за последние три года, а первая ушла сама, устав от его вечного зависания за компьютером.
Но Валентине Григорьевне была необходима версия мира, где её младший — неотразимый ловелас, а все эти «девчонки» — мимолётные тени, не заслуживающие её внимания.
— Мам, ну познакомься хоть раз с ней, — без особой веры произнесла Светлана.
— А зачем? Всё равно это не та, что нужна Артёму, — отрезала женщина.
Фраза «не та» была коронной в словаре Валентины Григорьевны. Она означала что угодно: неподходящая фамилия, неправильная профессия (слишком умная или недостаточно прибыльная), не тот рост, не тот взгляд.
Сама мать, конечно, никогда не поясняла критерии «той самой». Это была тайна, известная только ей.
Но Нина, вопреки прогнозам, никуда не исчезла. Прошёл месяц, другой, полгода.
Артём переменился. Он словно расцвёл, перестал сутулиться, чаще выбирался из своей комнаты-норки, заговорил о каких-то курсах.
Раньше брат был тихим, закрытым парнем, предпочитавшим виртуальные миры настоящим, и эта перемена задела Светлану неожиданной надеждой.
Нина сумела расшевелить Артёма, и Валентина Григорьевна начала раздражаться и сопротивляться.
— Опять к этой своей умнице помчался? — язвила она, когда сын, надушенный и причёсанный, выскальзывал из дома.
— Что она там в тебе нашла? Денег, что ли, хочет? — бросала мать ему вслед.
Артём молчал или коротко отвечал: «Отстань, мам». Но давление усиливалось.
Через год, в один сентябрьский вечер, Артём позвонил Свете. В голосе звучала смесь тревоги и восторга.
— Свет, мы с Ниной… мы хотим пожениться. В апреле.
Светлана ахнула от радости, стала расспрашивать брата, а потом тихо спросила:
— Маме сказал?
— Сказал.
— И?..
— «Она нам не подходит».
Началась классика жанра. При слове «свадьба» Валентина Григорьевна делала вид, что не слышит, переводила разговор на цены на сахар или внезапно вспоминала, что ей срочно нужно полить цветы.
Когда Артём пытался заговорить серьёзно, она закатывала глаза и демонстративно хлопала дверью.
Нину она игнорировала, как игнорируют пустоту. Если сын говорил: «Нина звонила», мать бросала: «Кто? А, эта… Ну и что?»
Валентина Григорьевна всем своим видом показывала презрение к девушке сына. Нина, со слов Артёма, держалась с удивительным достоинством.
Она предлагала попытаться наладить контакт с будущей свекровью, приглашала ту в гости, передавала через Артёма вежливые приветы.
Однако все её старания разбивались о каменную стену.
Светлана, чьи отношения с матерью после тяжёлого детства были сведены к редким, вынужденным визитам, наблюдала со стороны с горьким пониманием.
Её собственный первый брак разрушился во многом благодаря вмешательству матери.
Кульминация наступила в пасмурный субботний день, за два месяца до намеченной свадьбы.
Валентина Григорьевна, к изумлению Артёма, сама позвонила и объявила, что «заскочит на чай».
Голос её был неестественно приветливым.
— Надо же, наконец-то познакомиться нормально, свадьбу обсудить, — говорила она.
Артём, окрылённый наивной надеждой, предупредил Нину. Они накрыли стол и купили торт.
Встреча началась с фальшивых объятий и колючего:
— Ну, покажись на глаза, невестка…
А потом потянулся час унизительных придирок.
Валентина Григорьевна, попивая чай, орлиным взором обследовала квартиру.
Её взгляд зацепился за длинные, цвета воронова крыла, волосы Нины.
— Нина, а ты чего такие космы отрастила? — голос был сладок, как сироп. — Красиво, не спорю. Но шампуня на них уйдёт — ужас. Расходы. Надо бы подстричь, практичнее будет.
Нина лишь слегка приподняла бровь.
— Я люблю длинные волосы, Валентина Григорьевна. И шампуни покупаю сама.
— Ну, пока сама… — многозначительно протянула мать.
Потом её взгляд упал на кухонный стол, где лежала пачка бумажных полотенец.
— Ой, и бумагу вы какую-то дорогую берёте! Совсем не экономно. Нина, нечего деньги моего сына на ветер пускать.
— Мама, Нина работает и зарабатывает хорошо. Это наши общие деньги, и тратим мы их, как считаем нужным, — Артём сглотнул ком, вставший в горле.
— Работает? Ну, преподаёт там что-то… на китайском, — Валентина Григорьевна произнесла это слово так, будто это была болезнь. — Несерьёзно всё это.
Далее очередь дошла до косметики, кондиционера для белья, мебели…
Артём сжимал кулаки под столом.
Нина постепенно замолкала, отгораживаясь ледяной вежливостью.
И последнюю, самую чудовищную фразу Валентина Григорьевна приберегла под конец.
Она отставила чашку, сложила руки на коленях и произнесла тоном императрицы:
— Ну а дети когда планируете? Я вам сразу скажу — не торопитесь. Сначала Артёму карьеру построить надо. Да и мне пока внуки не нужны. Так что детей заведёте, когда я скажу…
В комнате повисла мёртвая тишина.
Нина побледнела.
Артём медленно поднялся.
Голос был спокойным, но в нём звенела сталь:
— Мама, на сегодня твой визит окончен. Пожалуйста, оденься и уходи.
Валентина Григорьевна опешила.
Она ожидала скандала, слёз Нины, чего угодно — но не этого холодного, непререкаемого тона.
— Как это уходи? Я ещё не всё сказала!
— Ты сказала более чем достаточно. Всё. До свидания.
Артём подошёл к прихожей, взял её пальто и молча протянул.
Минуту они просто стояли и смотрели друг на друга:
сын — с непоколебимой решимостью,
мать — с нарастающей, бессильной яростью.
Она что-то пробормотала, выхватила пальто и выскользнула, громко хлопнув дверью.
А через час зазвонил телефон у Светланы.
В трубке визжал истеричный, до боли знакомый голос:
— Представляешь?! Он выгнал! Собственную мать выгнал! Эта… эта стерва его против меня настроила! Он мне на дверь показал! Из-за какой-то девицы!
Светлана долго молчала, слушая поток брани, а потом спокойно спросила:
— Мам, а чего ты вообще хотела? Ты пришла в их дом и начала учить жить, критиковать его невесту, командовать, когда им детей заводить. Чего ты ожидала?
— Я мать! Я имею право! Я желаю ему добра! — завизжала Валентина Григорьевна. — А она его сгубила! Забрала!
— Она сделала его счастливым, — тихо, но отчётливо сказала Светлана и положила трубку.
Свадьба была назначена на апрель.
Но однажды вечером Артём и Нина приехали к Светлане в гости.
Они выглядели усталыми, но удивительно спокойными.
— Мы всё обдумали, — сказал Артём, крепко держа девушку за руку. — Никакого пышного банкета с танцами под караоке и попытками усадить маму за один стол с Ниниными родителями. Это будет кошмар.
— Мы просто хотим расписаться, — тихо добавила Нина. — Спокойно. Без шума. Только самые близкие. А потом купить билеты и уехать на две недели туда, где тепло и нет телефонов.
Светлана посмотрела на них и поняла: это единственно верное решение.
Они не сбегали — они начинали свою жизнь.
Ту самую жизнь, в которой не было места ядовитым замечаниям, указам о рождении детей и тотальному контролю под маской заботы.
— Я вас прекрасно понимаю, — сказала Светлана. — И я полностью на вашей стороне. Когда?
— В апреле, но не в тот день, что был в приглашениях, — ответил Артём. — Мы их отменим. Просто выберем дату и пойдём в ЗАГС. А маме…
Он на секунду замолчал.
— Маме мы сообщим постфактум. Когда уже будем за тысячи километров отсюда.
Он произнёс это без злорадства — с бесконечной усталостью.
Светлана понимающе кивнула.
За окном сгущались сумерки.
Где-то там, в своей квартире, Валентина Григорьевна, наверное, до сих пор кипела от возмущения, строя планы, как вернуть «заблудшего сына» обратно под своё крыло.
Но её время приказов закончилось.
Её Артём вырос.
Он выбрал свою жизнь, свою любовь и свою семью.
Когда-то бывший мальчик больше не собирался ждать чужого разрешения, чтобы быть счастливым.
Особенно — того единственного разрешения, которое никогда и ни за что не было бы дано.