— Что за тапки валяются в прихожей? — Галина замерла на пороге, не разулась, уставившись на старые, облезлые тапочки, которые не были её. И уж точно не Игоря.
— Мама заходила, — донёсся голос мужа из кухни. Он говорил ровно, без эмоций, как всегда, когда что-то скрывал.
Галина медленно поставила сумку и сняла куртку. Сердце билось не от усталости с работы, а от чего-то неприятного, липкого. Она знала этот его спокойный тон: Игорь так говорил только, когда что-то утаивал. Или притворялся, что всё в порядке.
— Просто так? — она вошла на кухню. — Зашла чаю попить, поболтать?
Игорь сидел в пижаме, хотя было всего семь вечера. Лицо его было отстранённым, как у рабочего в выходной. Глаза бегали, кружка звякала по блюдцу. Это был сигнал: сейчас будет ложь, но аккуратная.
— Посидела немного. Поболтали. Ты ведь поздно, я не знал, когда вернёшься.
— Ага, — Галина налила себе чай, заметив, что руки слегка дрожат. — А я сегодня на совещании до девяти. На ногах весь день. Ты не спросил. Мог бы позвонить.
— Да ладно, Галя, ты сама говорила — не беспокоить. Работа, так работа… — пробурчал он, не глядя.
Она молча села напротив, наблюдая, как он притворяется расслабленным. Внутри у неё уже закипало, как горячий чай в кружке. Она хорошо знала: когда Игорь начинает юлить, значит, он скрывает что-то серьёзное.
— Игорь, скажи прямо. Она сюда зачем ходит? Просто чай пить?
— Да ничего особенного, просто пришла посидеть. Мама у неё одна, ей тяжело…
— Мама у неё одна, да. Но вот так приходить в чужую квартиру в тапках, где живут двое — это перебор. У нас есть договор: никаких гостей. Особенно тех, кто начинает перебирать чужие вещи.
— Ты всё преувеличиваешь. Мама хорошая, просто у неё такая манера. Она хочет, чтобы у нас было как у людей.
— Как у людей? Это когда она в шкафу моё бельё перебирает? Или в аптечку расчёски кладёт? Или меня «этой твоей» называет, будто я у тебя по списку?
Игорь вздохнул. Где-то вдалеке лаяла собака, и это подчеркнуло всю абсурдность ситуации: чужие тапки, муж в пижаме, а в доме пусто и чуждо.
— Ладно, не нервничай, — вздохнул он. — Она предложила… ну, вариант. Про квартиру.
— Какой вариант?
Он замолчал. В тишине слышно было, как в батареях шипит воздух.
— Мы ж копили… Вместе. Но, может, стоит оформить жильё на маму. Временно. Она поживёт, мы ей поможем, а потом вернёт назад.
— Ты что, с ума сошёл?
— Не кричи. Ей было бы спокойнее. Съёмная — это тяжело. Соседка её, Галина, мучает…
— Скажи лучше, вы уже подписали или нет?
Игорь промолчал, потёр переносицу и встал из-за стола.
— Поговорим потом. Я устал.
— А я свежая, как весенняя трава? — хмыкнула Галина. — Ты меня бросить решил, Игорь?
Он стоял, как школьник, который забыл сделать домашку.
— Я просто думаю о маме…
— А я тебе кто? Повар в заводской столовой?
Игорь отвернулся, и Галина поняла: вот он, момент — когда человек рядом, но уже не рядом. Ты говоришь, а тебя нет.
— Завтра беру выходной. Пойду к юристу. А если твоя мама ещё раз сунется — пусть не удивляется.
Игорь молча ушёл в ванную. Вода зашумела.
А Галина уже думала о плане. Точном и холодном. И впервые за долгое время ей стало спокойно.
Проснулась она от странного хруста — словно кто-то сдирал плёнку с новой мебели. Потянулась за телефоном: 07:03. Суббота. Можно было бы поваляться… но хруст повторился. С тем самым кашлем, который Галина уже хорошо знала — утро не задалось.
Галина босиком вышла в коридор. Ноги липли к линолеуму, на котором следы грязи уже подсохли. На кухне стояла её свекровь, Людмила Петровна. Халат был не просто зелёный, а в оттенке, который модники называли «сумерки на болотах», а в реальности — «требует замены». В одной руке нож, в другой — батон, и она резала его, будто готовилась не к завтраку, а к наказанию.
— О, проснулась. Доброе утро, Галя, — сказала она, даже не повернув головы. Голос был ровным, холодным, как в морге. — Не спится? Ну, не всем совесть позволяет спать спокойно.
Галина сглотнула. Это уже не было случайным «мамочка заглянула на чай». Это выглядело как операция, скрытая со всех сторон.
— А что вы тут? — голос её был хриплый, как батарея в старой квартире зимой. — Игорь сказал, что вы просто зашли…
— Игорь? — свекровь усмехнулась, прищурив глаза. — Сказать ему правду — всё равно что кошку мыть. Ты его, бедного, сколько ни воспитывай — всё равно один чёрт.
— Он у меня не воспитанник. Он муж.
— Да ну? По паспорту может быть муж, а по сути… — Людмила Петровна вскинула брови. — Вот мой покойный Фёдор Павлович чайник без меня не включал. А твой — как на цепи у тебя. Квартиру, прости, на себя оформил. Мальчику 39 лет, а он всё в колонии.
Галина молча ушла в комнату, вернулась с бумагами и положила их на стол.
— Это копия договора дарения. Потеряли?
Нож продолжал звонко бить по доске. Людмила Петровна положила батон, вытерла руки об халат.
— Ну и что? Будешь судиться с семьёй мужа?
— У меня нет семьи мужа. У меня есть один мужчина, с которым мы семнадцать лет копили на эту квартиру. Я ходила в колготках, где носок быстрее рвался, чем у школьницы. А теперь, оказывается, мамочке на «старости» всё положено. А я тут… рабочая пчела.
Людмила Петровна посмотрела так, как будто перед ней лежал не договор, а вскрытый нарыв.
— Ты драматизируешь, Галя. Мы просто хотели, чтобы всё было спокойно. Чтобы жильё на мне — и налоги меньше, и трудностей меньше. У Игоря работа нестабильная. А я — надёжная. Годы, опыт…
— Опыт? Вы даже телефон без подсказки не оплачиваете! Напомнить, как «банк онлайн» открывается? Или опять на бумажке пароли будете переписывать?
Людмила Петровна щёлкнула языком.
— Неблагодарная. Я сына вырастила. А ты? Готовить не умеешь. Пельмени — вонючие. Мясо — пересолённое. А дом — пустой, без занавесок и подушек. Женщина должна хранить очаг, а не по адвокатам бегать.
Галина почувствовала, как что-то внутри обрывается.
— Очаг? Сейчас я вам такой очаг устрою, что сами в нём и сгорите — вместе с вашим договором!
Она схватила кружку с котиком и швырнула её в стену. Котик разлетелся на осколки. В квартире повисла тишина. Даже холодильник замолчал.
На пороге появился Игорь. В трусах, с растрёпанной головой, чесал живот.
— Что тут происходит?
Галина медленно повернулась.
— А вот и хозяин. Всё просто, милый. Мама у нас хозяйничает, оформляет жильё как ей угодно. А я тут… воздухом подышала.
— Галя, ты не так поняла…
— Поняла как раз очень точно. Только поздно.
Людмила Петровна подошла к сыну, взяла его за руку.
— Скажи ей. Всё равно уйдёт. Она не твой человек. Она против семьи. А кто против семьи — тот враг.
Игорь открыл рот, закрыл. Потом снова открыл:
— Может… на время разъедемся. Обдумаем всё…
Галина села, подперев голову рукой, и улыбнулась.
— На время? Отлично. Ты с мамой — в её коммуналку. А я поживу в нашей квартире. Потому что ты, дорогой, тут не прописан. Угадаешь, кто завтра идёт в суд с заявлением на выселение?
Игорь побледнел.
— Ты с ума сошла?
— Нет, Игорь. Просто прозрела. Ты думал, я безопасная. Молчаливая. Что не замечаю. А я копила. Не только на квартиру, но и на момент, когда перестану верить. И знаешь что?
Галина встала, подошла к двери, повернула ключ и широко распахнула её.
— Вот он, момент. Выходите.
Людмила Петровна молча подняла сумку — ту самую, которую успела распотрошить, разложив вещи по кухонным полкам.
Игорь стоял, как школьник, с теми самыми пустыми глазами, в которых можно утонуть и ничего не найти.
Галина взяла с тумбы его телефон и сунула в ладонь.
— Позвони своему адвокату. Или маме. Хотя… какая разница.
Она закрыла дверь за ними, плотно, с таким звуком, будто отсекала не только их шаги, но и целый пласт своей жизни.
Но она знала — они вернутся.
Потому что жадность — как плесень. Можно сколько угодно драить, но если хоть кусочек остался, прорастёт снова.
Значит, впереди ещё одна война. И, похоже, грязная.
Телефон зазвонил в восемь утра ровно. Как будто кто-то выбрал время специально, чтобы испортить её субботу.
Галина, едва продрав глаза, на ощупь смахнула аппарат с тумбочки.
— Да?
— Это участковый Еремин, Галя. Тут Игорь Павлович заявление написал — мол, вы его незаконно из квартиры выгнали и вещи удерживаете.
Галина села на кровати, поправив футболку.
— Участковый, во-первых, не выгоняла. Он сам ушёл, ручкой помахал. Во-вторых, прописки у него нет. Он живёт у мамы. Вещи — в пакете из «Летуаль». Очень символично.
— Я обязан приехать. Акт составить.
— Приходите. Хотите — чаем угостим. Хотите — ядом.
В квартире была такая тишина, что даже холодильник начал капать, как будто жаловался.
Галина сидела за столом, вертя ручку в руках. Напротив сидела молоденькая адвокатша с причёской «только что из налоговой через форточку» и с папкой с надписью «Защита собственности».
— Выселение вы подали — хорошо. Но теперь новая проблема.
— Какая ещё? — прищурилась Галина.
— Племянница вашей свекрови появилась. Юлия. Утверждает, что деньги на квартиру дал её отец, дядя Лев.
— Какой ещё дядя Лев? Он с 50-го в Канаде.
— Да. Но вот письмо — мол, в 2012 году он прислал 18 тысяч долларов «на нужды семьи». Раз пошли на квартиру, значит, часть жилья — их.
— Ну прекрасно. Новый вид мошенничества — «квартира в рассрочку на родственников».
Адвокат пожала плечами.
— У них сильный юрист. Попробуют через суд приостановить выселение.
— Да ради бога. Я их всех сюда поселю: Игоря, маму, Юльку с глазами, как у голодной лосихи. И дядю Лёву по Зуму, пусть тоже участвует.
На следующий день в дверь постучали. На пороге — Юлия. Худющая, в сером костюме, с лицом «я продаю страховки, но ем таких на завтрак». За ней маячил Игорь — как неприятное эхо.
— Добрый вечер. Мы пришли мирно. Хотим обсудить, не доводя до суда.
Галина впустила. Поставила чайник. Не из вежливости — просто разговор обещал быть горьким, а чай у неё всегда выходил слабительным.
— Говорите, Юленька. Только без «мы одна семья» — у меня на это аллергия.
Юлия достала планшет.
— Все переводы здесь. Восемнадцать тысяч долларов в 2012 году. Назначение — на семью Игоря и Людмилы. Раз пошли на покупку, надо компенсировать или выделить долю.
Галина рассмеялась — коротко и сухо.
— А хотите, я вам чек из «Обжоры» покажу? 2013 год. Там «сыр, колбаса, капуста». Это тоже «на нужды семьи». Может, шкаф вам отдать?
Игорь скривился.
— Галя, мы же не хотим войны…
— Правда? А как ты ночью ключи у соседа выпросить пытался? Думаешь, он молчать будет? У нас дом старый, но не глухой. Баба Клава с третьего этажа весь твой прикид вчера описала. Спортивки с пятном на колене — шикарно для тайных операций.
Юлия сжала зубы.
— Если не пойдёте на соглашение, подадим иск. И моральный ущерб включим.
— За что? За разбитую чашку или за разбитые иллюзии?
— Мы вас предупредили. Суд всё решит.
— А Людмиле Петровне передайте, что её банку варенья я верну, как только она вернёт попытку украсть мою жизнь.
Через два месяца пришло решение суда.
Галина выиграла. Канадские переводы признали подарком, к квартире отношения не имеющим. Выселение Игоря подтвердили законным.
Через неделю — письмо. На бумаге, чужим почерком, наверняка маминым.
«Галя. Всё пошло не так. Прости. Жить негде. Мама заболела. Юлька уехала. Если сможешь… прости.»
Галина перечитала. Медленно порвала. Бумага рвалась легко, как их брак.
Она включила музыку, достала бутылку вина, села у окна.
И впервые за много лет — глубоко выдохнула.
У неё была квартира.
Было сердце.
И в нём — наконец-то — стало тихо.