Стол трещал под тяжестью блюд. Нет, не метафорически — буквально изгибался под горами закусок: салаты в хрустале, холодец с украшением, тазик оливье с настоящей «Докторской», а не дешёвым аналогом. Пироги, селёдка под шубой — гладкая, как бархат, мясо, запечённое цельным куском… Казалось, весь ближайший супермаркет переехал на кухню, где Лера, в новеньком платье цвета зрелого вина, стояла будто бы не хозяйкой торжества, а служанкой в своём собственном доме.
Пятьдесят. Полвека. И пятнадцать гостей — почти все по линии мужа. Во главе, как водится, мать Егора — Людмила Аркадьевна. Голос её звенел над всеми, будто дирижировал этим оркестром беспардонности:
— Лерочка, а где ж твой жюльен? Я всем хвалилась! Ты ведь обещала!
Лера с трудом вдохнула. Аромат жареного, майонеза, подгоревшего в спешке блюда обжёг ей нос. Она поставила на стол последнюю сковороду — запечённая картошка с сыром и зеленью, дымящаяся, соблазнительная.
— Людмила Аркадьевна, вот картошка. А жюльен… не удалось, простите. Грибы не те оказались, — солгала Лера и поставила блюдо. Пальцы дрожали — она не ела и не спала почти сутки, только шинковала, варила, жарила…
— Не те? — свекровь вскинула брови. — Какие «не те»? В магазине бери! Ты же знаешь, как мы с Егором любим твой жюльен!
Егор уткнулся в тарелку, ковыряя оливье, стараясь не пересечься глазами ни с матерью, ни с женой.
— Всё нормально, — пробурчал он.
— Нормально? — фыркнула Людмила Аркадьевна. — Это ты называешь «нормально»? Салат не тот, селёдка безвкусная, свёкла — грубо, лук — где он?
Вилка застыла у рта одного из дядьёв. Все переглянулись. Лера стояла у края стола, вцепившись в прихватку. В горле застрял ком. Щёки горели.
— Людмила Аркадьевна, — проговорила она неожиданно спокойно, — я старалась. День и ночь. Но если вам не нравится моя еда…
Она выдержала паузу.
— …вы вправе уйти. Никто не удерживает.
Повисла звенящая тишина. Рот свекрови приоткрылся, глаза округлились от возмущения.
Тишина накрыла комнату, как зимний снег — плотным, звукоизолирующим слоем. Даже старые часы на стене, казалось, притихли. Кто-то неловко откашлялся. Кто-то уронил салфетку. Посуда не звякнула — никто не осмелился дотронуться до вилки. Лера стояла прямая, будто стальная струна, взгляд устремлён в одну точку — прямо на Людмилу Аркадьевну.
Свекровь моргнула. Один раз. Второй. Потом медленно поставила вилку на тарелку. Поджала губы. Рядом дядя Миша покосился на жену, но та отвернулась. Тётя Галя, наоборот, смотрела на Леру с каким-то странным выражением — смесью страха, зависти и… тайного одобрения?
Слово «уходите» продолжало звенеть в воздухе, как послевкусие перца. Лера чувствовала, как у неё подрагивают мышцы на ногах, как пульс отзывается в висках, как грудная клетка будто раскрылась — воздух теперь входил по-другому. Свободно.
В этот момент ей стало по-настоящему ясно: она больше не та. Не та Лера, что терпела упрёки за оливье не той консистенции, за скатерть «не по сезону», за торты с покупными коржами. Не та, что часами выслушивала советы, как воспитывать сына, как одеваться в её возрасте, как «правильно» встречать гостей. Она устала. Настолько, что страх исчез. Вместо него — тихая, ровная решимость.
Вспомнились мгновенно десятки мелочей. Как Людмила Аркадьевна перекладывала ложки по-своему. Как вытирала «плохо отмытые» бокалы своим платком. Как после праздников звонила и диктовала список, чего «не хватало», и как «вот у Светы, у жены Павлика, стол был покруче». Всё это годы копилось. А теперь — всё.
Лера перевела взгляд на Егора. Тот будто бы сжался, сидел неловко, как школьник на контрольной, не решаясь вмешаться. Их глаза встретились. И в этой паузе она впервые ясно поняла: ждать защиты бессмысленно. Он боится. А она — уже нет.
Молчание тянулось. В этом молчании рождалась новая Лера. Холодная, спокойная, чужая даже самой себе — но впервые в жизни по-настоящему взрослая.
И тогда, только тогда, свекровь нашлась с ответом:
— Ч-что?! Ты что это сказала?! Ты… ты меня выгоняешь?!
— Я сказала, что сказала, — произнесла Лера. — Это мой день. И моё пространство. Я устала. Я вложилась. А унижение — не в меню.
— Ты… — Егор вскочил. — Лера, хватит! Мамина привычка — придираться. Она ведь не со зла! Извинись!
Лера повернулась к нему — в её взгляде не было ни слёз, ни злости, только спокойная, ледяная решимость.
— Извиниться? За то, что старалась? За то, что оскорбили меня за этим столом? Нет, Егор. Не сегодня. Не больше никогда.
— Оставайтесь, — уже громче обратилась она к остальным, — ешьте, пейте. Я вам рада. Но терпеть унижение на своём юбилее — не собираюсь. Ни от кого.
Людмила Аркадьевна вскочила. Дрожала вся.
— Ты ещё об этом пожалеешь! Егор! Ты слышал?! Выгоняет мать! За картошку и жюльен!
Егор колебался. Смотрел на мать, потом на жену. И вдруг… сломалось что-то внутри.
— Мам, хватит. Лера права. Ты перегнула. Сильно. Пожалуйста, уймись. Я позже наберу.
Свекровь остолбенела. Потом вскрикнула:
— Ах вы…! Вот и живите как хотите! – захлопнула дверь с грохотом, что стеклянный буфет дрогнул.
Тишина. Потом — лёгкий смешок. Тётя Нина протянула рюмку:
— Лерочка, за тебя. И за твою картошку. Она, между прочим, шикарна!
Шум за столом вернулся. Уже без напряжения, без упрёков. Лера наливала вино, смеялась, ела. Усталость никуда не делась. Но под ней — лёгкость. Свобода.
Поздно вечером, смывая остатки вина и жира, Егор выдохнул:
— Прости… За всё. За то, что не понимал. Я ведь просто… привык.
— Привык, что я молчу? Что твоя мама имеет право на всё? Я тоже привыкла. Но сегодня… — Лера взглянула ему в глаза. — Сегодня я выбрала себя. Лучший подарок, правда.
Он молчал. А она — прошла в спальню. Сняла платье, легла на прохладную постель. За стеной шумела вода. А в ней — тишина. Тишина, которую она заслужила. На свой юбилей. Своим выбором.