Он зашёл в ванную, когда я стояла в халате и мазала ноги кремом. Без стука, как всегда. Только теперь на его лице не было той уверенной усмешки «мужа в доме», а выражение, будто он зашёл в туалет в торговом центре, где не работает свет.
— Ты всё ещё здесь? — спросил он, не глядя на меня.
С этой фразы всё и началось. Не с ссоры, не с оскорблений, не с брошенной пепельницы. С фразы, сказанной тоном полуводителя маршрутки.
Я выпрямилась, смахнув с руки каплю крема.
— Ты уже решил, кто остаётся? —
Он пожал плечами и потянулся к полке, как будто разговор был последним, о чём он хотел думать. Там раньше лежал его дезодорант, но теперь стоял мой пилинг с облепихой. Он поморщился.
— Я думал, мы договаривались: ты — к маме.
— Мы? — Я рассмеялась. — Когда? Когда ты ушёл на час «подышать» и вернулся через два дня с запахом женского шампуня?
Он махнул рукой, будто я — это муха, которую можно отмахнуть.
— Не начинай.
— Я не начинаю, Никита. Я заканчиваю.
Когда-то я думала, что любовь — это уют, совместные завтраки, тёплые пледы, смешные видео в постели. Реальность же оказалась утюгом в режиме «паровой удар». Особенно если рядом мужчина, который к утюгу имеет больше тепла, чем к тебе.
Никита сначала был очень милым. Ну, правда. Цветы приносил, звонки, смайлики — полный набор «влюблённого мужчины 1.0». Я, глупая, влюбилась. Он так трогательно гладил мне голову, когда я простудилась, что я аж расчувствовалась и подумала: «Вот он, настоящий».
Поженились мы быстро. Через девять месяцев. Потому что я — «всё равно уже не девочка», а он — «надо же как-то устроиться». На свадьбе его мама, Ирина Васильевна, сказала мне, глядя в глаза:
— Ну, хоть не в коротком. А то я боялась, что ты в чём-то вызывающем придёшь. Всё-таки вторая жена.
Вторая. Первый брак у него был по молодости, три года, без детей. Вечно «забывал» об этом рассказывать, только когда я наткнулась на коробку с фотками, выкрутился: «Ой, да кто ту Кристину вообще помнит».
Сначала всё было нормально. Ну, как «нормально». Он жил — я старалась. Готовила, убирала, работала, при этом слушала, что «картошка опять недосолена» и «а ты бы хоть раз сама фильтр поменяла в чайнике».
А потом родилась Алина. И Никита превратился в призрака. Рядом вроде бы есть, а помощи — как от табуретки. Уходил на работу в восемь, возвращался в одиннадцать, вечно «совещания, встречи, клиенты». Ребёнка на руки не брал — боялся. Говорил: «Я не умею. Вдруг уроню».
Зато его мама ездила каждую неделю. С пакетом творога, с кривыми замечаниями и со своим фирменным выражением лица: «Ну что вы тут без меня натворили».
— Алину надо закаливать, — вещала она. — Я своего Дениса в четыре месяца морковным соком поила — и ничего, не умер.
— Мы с педиатром решили пока рано, — мягко отвечала я.
— Педиатр… — Ирина Васильевна фыркала. — Сейчас врачи такие, лишь бы лекарства впаривать. А ты, Катя, хоть читала что-нибудь, кроме своих романов?
Я не читала романы. Я читала «Комаровского», «Спока», форумы мам и инструкции на баночках. Но кому интересно моё мнение, если в этой семье я — как гость в гостях?
Так прошло три года.
Три года, за которые Никита окончательно превратился в тень, а я — в раздражённую хозяйку по вызову. Мы жили как два чужих человека, которых случайно заселили в одну квартиру по соцпрограмме.
А квартира, кстати, моя. Досталась от бабушки. Однушка, не ахти, но своё жильё — это как крепость.
Никита всё время намекал, что надо бы её продать и взять двушку в ипотеку. На семью. В новостройке. Я спрашивала:
— А ты кредит потянешь?
Он хмыкал.
— Разберёмся. Главное — шагнуть в будущее. А не сидеть в бабушкиной берлоге.
Перевод: «Сделай на меня дарственную, глупая».
Я не делала.
И вот, два дня назад, он ушёл. Сказал:
— Надо подумать. Пожить отдельно. Пожить для себя.
Я только покивала. Не стала устраивать сцен. Пусть думает. Пусть поживёт. Ушёл — значит, не держался.
Но не прошло и двух дней, как он вернулся. С сумкой. Я застала его в прихожей — он разгружал кроссовки.
— Ты чего? — спросила я.
— Мамка сказала, что у неё шумно, телевизор мешает. Да и диван спина крутит. Я решил — поживу пока тут. Надо ж как-то это всё разрулить.
В этот день я поняла, что есть предел. Что даже у терпеливой ослицы внутри где-то сидит бешеная кошка, готовая драть лицо.
— Ты ко мне вернулся или просто к дивану? — спросила я.
Он вздохнул.
— Ты опять начинаешь. Мы ж взрослые люди. Надо как-то цивилизованно. Без истерик.
— Цивилизованно — это заявление о разводе. Или, хотя бы, ключи вернуть.
Он нахмурился.
— Ага. И чтоб я шёл к маме? Которой семьдесят квадратов, но при этом она считает, что я всё ещё должен умываться в раковине на кухне, потому что ванну она «только вчера мыла»?
— Да хоть на вокзал. Ты мне в квартире не нужен.
— Квартира наша!
— Никита, нет. На меня. До брака. Документы в шкафу. Можешь посмотреть.
Он помолчал. Потом произнёс:
— Ну, посмотрим ещё, кто кому не нужен.
А вечером позвонила Ирина Васильевна. Без «здравствуй», без «как Алина». Сразу в атаку:
— Катя, я всё слышала. Я тебя, конечно, понимаю, женщина ты у нас эмоциональная, но вы же семья. У вас ребёнок. Куда ты Никиту выгоняешь? У него, между прочим, и стресс, и работа, и аллергия началась — на нервной почве.
Я сидела на табуретке и смотрела, как капает кран. Он тек уже третий день, но руки не доходили.
— Аллергия у него была и до меня. На ответственность.
— Катя, не шути. Это серьёзно. Я просто не понимаю, как ты можешь. У тебя ребёнок. Ты мать. Что ты ей покажешь своим поведением?
— Я покажу ей, что мама — не коврик у двери.
Трубку она бросила.
А на следующий день, когда я пришла с Алиной с прогулки, Никита уже был дома. Без рубашки, в его любимых трениках, с бутербродом и сериалом.
— Мы остаёмся, — сказал он.
Я молча прошла на кухню. Там на плите стоял мой суп — в нем плавал его окурок.
Я достала из шкафа мусорные пакеты.
— Что ты делаешь? —
— Упаковываю.
— Чего?
— Тебя.
— Ты с ума сошла?
— Нет, Никита. Я наконец протрезвела.
Через пятнадцать минут чемодан стоял в коридоре. Он кричал, швырял обувь, требовал объяснений. Я молчала. Я впервые за три года поняла, что можно молчать — и при этом говорить гораздо больше.
— Я подам на раздел, — процедил он на пороге. — Ты думаешь, это так просто?
— Подавай. Только учти: суд будет смотреть документы. И свидетелей.
Он хлопнул дверью так, что с вешалки упал мой шарф.
Алина подошла ко мне, взяла за палец.
— Мама, а папа ушёл?
— Пока да, зайка. Но теперь — уже по-настоящему.
И в тот момент, среди разлитого супа и запаха сигареты, я почувствовала: что-то во мне начало выпрямляться. Потихоньку.
Первую ночь без него я спала странно. Не сказать, чтобы сладко. Скорее, как человек, которого наконец отпустил жар — всё ещё бредит, но уже не мокрый от пота.
Кровать была слишком большая. Даже Алина, раскинувшаяся звездой, не закрывала пустоту. Подушки не пахли его одеколоном, а кухня не напоминала общежитие мужской сборной.
И всё же — тишина. Такая, знаете, настоящая. Без затаённого напряжения, без фразы «ну опять ты забыла вытащить бельё из машинки».
Но, как это обычно бывает, покой — это пауза перед второй серией. И название у неё было простое: «А ты кто вообще без мужа в графе?»