Елена Павловна отсидела на работе все положенные часы, автоматически проверяя счета и сверяя цифры, хотя мысли ее постоянно возвращались домой. Вечером, по пути обратно, она свернула в небольшой фермерский магазин. У витрины она задержалась дольше обычного, молча рассматривая товар, а потом без тени сомнения попросила завернуть ей большой кусок свежей трески, добавила к покупке пучок чеснока и немного копченого сала.
Уже на лестничной площадке она услышала, что в квартире неспокойно. За дверью гулко звучали голоса. С кухни доносился уверенный голос Антона, который кому-то что-то горячо объяснял, ему отвечал незнакомый низкий бас. Валерия, судя по звону посуды, металась туда-сюда с чашками кофе.
Елена Павловна вошла без спешки. Молча сняла пальто, поставила сумку, переобулась не в новые мягкие тапочки, а в те самые старые, стоптанные, давно убранные на дальнюю полку. Она достала их утром намеренно. Затем расправила плечи и направилась прямо на кухню.
За ее обеденным столом расположились трое посторонних мужчин в куртках. Перед ними были разложены огромные листы с чертежами, на столешнице стояли кружки, валялись рулетки, карандаши и какие-то образцы материалов. Ее кухня выглядела не как часть дома, а как временный строительный штаб.
Валерия первой заметила мать. Лицо у нее мгновенно вытянулось, она побледнела и почти подскочила к Елене Павловне.
— Мам! Ты почему вышла? Мы же просили тебя не мешать! У нас важная встреча.
— Добрый вечер, — отчетливо, достаточно громко сказала Елена Павловна, обращаясь ко всем сразу и словно не слыша дочери.
Она прошла к мойке, положила рыбу на разделочную доску и открыла воду.
Антон резко повернулся на ее голос.
— Елена Павловна, мы вообще-то заняты. Вы нам сейчас мешаете.
— А я, Антон, собираюсь приготовить себе ужин. На часах семь вечера, — спокойно ответила она и достала сковороду. — Валерия, уберите бумаги с левого края стола. Я буду нарезать лук и чеснок.
Мужчины переглянулись. Один из них, видимо дизайнер, смущенно прокашлялся и начал осторожно сворачивать ближайший лист.
— Мам, ты что творишь?! — Валерия вцепилась матери в рукав и зашипела так тихо, чтобы слышала только она. — Немедленно прекрати. Ты нас позоришь перед людьми. Иди к себе в комнату!
Елена Павловна медленно повернула голову к дочери. В ее лице не было ни злости, ни растерянности, ни привычной виноватой мягкости. Только спокойствие — ровное, холодное, почти пугающее. Она аккуратно разжала пальцы Валерии и сняла их со своего рукава.
— Господа, — произнесла она, глядя на гостей, — вынуждена сообщить, что на сегодня строительное совещание завершено. Это частная квартира, и хозяйка здесь я. Прошу вас собрать документы и продолжить обсуждение в офисе либо непосредственно на объекте.
Ни дизайнер, ни прораб спорить не стали. По их лицам было понятно: они не первый раз видят семейные разборки и прекрасно знают, что лучше в них не вмешиваться. Мужчины торопливо собрали чертежи, спрятали рулетки, пробормотали что-то вежливое на прощание и вышли в коридор. Антон поспешил за ними, громко и нарочито извиняясь за «совершенно неадекватную ситуацию».
Когда дверь за гостями закрылась, Валерия сорвалась.
— Ты вообще понимаешь, что сделала?! Ты сорвала нам утверждение проекта! Мы перед людьми выглядели полными идиотами! Как ты могла так поступить со мной, со своей родной дочерью?!
Антон вернулся на кухню красный от злости.
— Это уже за всеми пределами, Елена Павловна. Мы к вам нормально, по-человечески, с уважением, а вы нам фактически нож в спину. Мы всего лишь попросили пару часов тишины!
Елена Павловна не ответила сразу. Она спокойно вытерла руки полотенцем, подошла к кухонному шкафчику, достала свой старый блокнот для записей и ручку. Потом села за стол — именно на то место, где еще минуту назад лежал план чужой квартиры.
Она открыла чистую страницу.
— Садитесь, — сказала она таким тоном, что и Валерия, и Антон, несмотря на кипящее возмущение, на несколько секунд растерялись, а затем все-таки опустились на стулья.
Елена Павловна положила ручку на бумагу.
— Вы, Валерия, очень цените правила. Ты ведь принесла мне список, помнишь? Назвала это договором о совместном проживании, — ее голос был ровным, сухим, будто за окном тянуло холодом поздней осени. — Я подумала над этим подходом и поняла одну вещь: я действительно ошибалась. Я продолжала вести себя как мать. А вы ведете себя не как семья, а как жильцы. Значит, отныне и разговаривать мы будем соответственно — по-деловому.
Она провела ручкой ровную линию на листе.
— Раз уж речь зашла о личных границах, уважении к пространству и правилах проживания, давайте переведем это в конкретные суммы. Аренда однокомнатной квартиры в нашем районе, с нормальным ремонтом, мебелью и техникой, стоит не меньше шестнадцати тысяч гривен в месяц. Вы заняли мою лучшую комнату.
— Мам, ты серьезно? — Валерия округлила глаза. — Ты собираешься брать с нас деньги? Мы же семья!
— Семья не выгоняет мать с кухни, — спокойно сказала Елена Павловна. — Семья не распоряжается тем, как хозяйке дышать в ее собственном доме. Семья держится на взаимном уважении. Если уважения нет, остаются обычные рыночные отношения.
Она снова склонилась над блокнотом и продолжила писать.
— Коммунальные платежи. После вашего переезда вода и электричество расходуются почти в два раза быстрее. Антон принимает душ по полчаса, причем дважды в день. Твои стирки на «бережных экологичных режимах» крутятся по несколько часов. Это еще примерно две тысячи гривен сверху.
Антон нервно усмехнулся и демонстративно сложил руки на груди.
— Елена Павловна, вы уже перегибаете. Мы копим на ремонт, у нас каждая гривна расписана. Мы к вам и приехали, чтобы немного сэкономить.
— Нет, Антон, — она подняла на него тяжелый, прямой взгляд. — Вы приехали экономить за мой счет. За счет моего покоя, моего здоровья, моего времени и моего жилья.
Под этим взглядом зять на миг утратил свою уверенность. Он отвел глаза и уже не так вызывающе откинулся на спинку стула.
— Дальше. Уборка, — Елена Павловна говорила все так же методично. — Я не устраивалась к вам домработницей. Однако мою за вами тарелки, оттираю липкие следы от варенья, переставляю вашу обувь, чищу ванну после ваших органических скрабов и собираю по квартире вещи. Приходящая уборщица берет около восьмисот гривен за один визит. Вынуждена заметить: за вами я убираю ежедневно.
Валерия сидела с приоткрытым ртом. Такой матери она не знала. Исчезла прежняя Елена Павловна — мягкая, уступчивая, готовая проглотить обиду ради мира в семье. Перед ней сидела не обиженная женщина, а строгий бухгалтер, который спокойно сводил итоговый баланс. И этот баланс явно складывался не в пользу дочери.
— Итого, — Елена Павловна подвела цифры и подчеркнула их двумя линиями. — За месяц проживания в формате «все включено», да еще и с правом диктовать мне собственные порядки, вы должны мне тридцать две тысячи гривен. Если готовы оплачивать эту сумму авансом, можете дальше требовать, чтобы я не жарила рыбу, не пользовалась кухней и ходила по дому на цыпочках. Если нет — я вношу изменения в ваш список.
Она оторвала лист, положила его перед Валерией, а затем достала из кармана сложенную распечатку — тот самый перечень требований, который дочь вручила ей в первый день. Елена Павловна сохранила его не случайно.
— Теперь мои условия, — сказала она и разгладила помятую бумагу ладонью. — Первое. Всю посуду после еды вы убираете за собой сразу. Не через час, не вечером, не «потом», а сразу. Свои вещи стираете самостоятельно и не занимаете стиральную машину дольше двух часов в день.
Она произносила каждую фразу спокойно, не повышая голоса, но от этого ее слова звучали еще тверже.