В тот миг ей казалось, что грудная клетка не выдержит: столько любви разом поднялось внутри, разлилось горячей волной и стало почти страшно от её силы. Антон приехал в роддом с букетом. Когда ему показали дочь, по его лицу будто прошла едва заметная тень — или, наоборот, мягкий свет. Нежность? Растерянное умиление? Ирина не сумела разобрать. Но ей очень хотелось верить, что она увидела именно любовь. И тогда она решила: теперь всё наладится. Теперь уж точно.
Но после выписки они вернулись домой, и началось то, к чему она оказалась совсем не готова.
Поначалу Антон ещё старался держаться. Мог подать пелёнку, помочь с купанием, однажды даже поменял подгузник — правда, морщился так, будто совершал подвиг, и вполголоса ругался. Ирина цеплялась за эти мелочи, как за доказательство: он привыкает, ему просто нужно время.
Однако уже к концу первой недели он начал отступать всё дальше. Сначала перестал просыпаться ночью. Объяснял, что утром ему на работу, что он не высыпается, что ему надо быть бодрым. Ирина глотала обиду и соглашалась. Он ведь работает. Он приносит деньги. Ему действительно нужно отдыхать.
Потом исчезла и вечерняя помощь. Антон приходил домой, быстро ужинал или даже не ужинал, а сразу закрывался в комнате — якобы доделывать рабочие дела. Только из-за двери слышался вовсе не быстрый перестук клавиш. Там глухо бухали выстрелы, звучали чужие голоса, щёлкала мышь. Он играл. Часами. Каждый вечер. Всё свободное время уходило в монитор, в наушники, в какие-то виртуальные битвы, которые, похоже, стали для него важнее живой жены и маленькой дочери.
Ирина же почти перестала спать. Полина росла беспокойной: то живот болел, то зубы начинали резаться, то очередной скачок развития превращал сутки в бесконечный плач. Девочка могла кричать часами, и успокоить её удавалось только матери. Ирина ходила по квартире полусонной тенью, качала малышку, напевала что-то хриплым голосом, иногда сама тихо плакала от усталости. Бывало, около трёх ночи, когда Полина наконец проваливалась в сон, Ирина заглядывала в спальню и видела Антона: он спал поперёк широкой кровати, расслабленный, спокойный, с лицом человека, которого в этой жизни ничего не тревожит.
Будить его она не решалась. Просто бесшумно притворяла дверь и возвращалась в детскую. Там, на узком диванчике, она и начала спать. Сначала это называлось «ненадолго, пока малышка совсем маленькая». Потом стало обычным порядком. Незаметно в детскую перебрались её халат, подушка, недочитанная книга, которую она открывала на пару страниц между кормлениями. Они с мужем стали ночевать в разных комнатах, и это почему-то воспринималось уже почти нормально. Удобно. Во всяком случае, удобно ему.
Утро для Ирины начиналось в шесть. Она готовила завтрак себе и Антону, хотя сама порой едва держалась на ногах. Он выходил на кухню мрачный, садился, ел молча, уткнувшись в телефон. Если Полина начинала хныкать, Антон кривился и бросал сквозь зубы:
— Успокой ребёнка.
Он не вставал, не брал дочь на руки, не говорил: «Поешь спокойно, я подержу». Он просто требовал тишины — так, будто младенец был бытовым прибором с кнопкой «выключить», а Ирина неумелой хозяйкой, которая никак не разберётся с инструкцией.
Затем появились замечания. Сначала вроде бы не такие обидные, почти будничные:
— Ты поправилась, да? Пора бы уже себя в порядок приводить.
Ирина смотрела на своё отражение и молчала. Да, тело изменилось. После родов вес ушёл не весь, на боках остались лишние килограммы, живот пересекали растяжки, грудь стала другой. Она и без него всё это видела. И переживала. Только у неё не было ни времени на тренировки, ни сил на диеты, ни возможности спокойно принять душ. Ребёнок был на ней круглые сутки. Родственников рядом не было, помощи ждать было неоткуда. Были только она и Полина — двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без пауз, выходных и праздников.
Антон либо не понимал этого, либо просто не желал понимать. Его слова становились всё грубее, всё ядовитее.
— Есть надо меньше, — говорил он, бросая взгляд в её тарелку. — Совсем себя распустила. Я не на такую жену соглашался.
Ирина замирала с ложкой в руке. Аппетит пропадал мгновенно. Она отодвигала тарелку, уходила в детскую и там, закрыв дверь, плакала, чтобы он не слышал. Хотя, скорее всего, он всё равно бы не услышал. Он возвращался к телефону, к компьютеру, к своему тесному мирку, где не существовало ни послеродовой боли, ни усталости, ни женских слёз.
Однажды он накричал на неё прямо при дочери.
Причина была ничтожной: Ирина вышла гулять с коляской и забыла купить ему сигареты. Антон вспыхнул мгновенно. Орал так, что, казалось, дрожат стены. Полина сидела в стульчике для кормления; сначала она вздрогнула, широко распахнула глаза, а потом разрыдалась так пронзительно, что у Ирины заложило уши. Она подхватила малышку, прижала к груди, попыталась качать, шептать, целовать в горячий висок. Но Полина выгибалась, захлёбывалась слезами, кричала всё сильнее.
Антон же стоял рядом и продолжал:
— Вот видишь? Довела ребёнка! Ты вообще мать или кто? Посмотри, что ты с ней делаешь!
И тогда Ирина впервые по-настоящему подумала: «Господи, за что? Почему он так со мной? Это ведь мой муж. Человек, который обещал любить и беречь. Отец моей дочери. Почему он разговаривает со мной хуже, чем с чужой?»
Но вслух она не произнесла ничего. Только качала Полину, а слёзы катились по её лицу и падали на мягкие волосики малышки. Ночью, когда дочь наконец уснула, Ирина лежала без движения и смотрела в потолок. Мысли ходили по кругу. Может, это обычный кризис? Может, у всех так бывает после рождения ребёнка? Ей ведь говорили: первый год самый тяжёлый. Говорили: мужчины иногда ревнуют к младенцам. Говорили: потерпи, привыкнет, всё образуется.
И она терпела.
Только ничего не образовывалось. Наоборот, становилось хуже.
Антон перестал выбирать выражения. Теперь он не просто отпускал колкие замечания о её внешности — он унижал её открыто. «Корова», «клуша», «распустилась». Каждое слово било резко, как пощёчина, и оставляло след где-то внутри. Ирина пыталась объяснить: это последствия беременности, организму нужно время, она бы занялась собой, если бы у неё была хотя бы пара свободных часов в день. Но Антон не слушал. Он обрывал её на полуслове.
— Другие после родов через месяц уже в старые джинсы влезают, — бросал он. — А ты что? Запустила себя. Мне с тобой рядом на улице стыдно идти.
И постепенно она начала ему верить. Всё чаще смотрела на себя его глазами и видела не уставшую молодую мать, а неуклюжую, некрасивую, никчёмную женщину, которая не способна взять себя в руки. Она, которая раньше любила спорт, бегала по утрам, занималась дома, теперь с трудом находила силы даже умыться. Потому что все силы уходили на ребёнка. А Антон, даже находясь рядом, словно отсутствовал. Телом — в квартире, душой — в игре, в телефоне, в наушниках, где угодно, только не с семьёй.
Самым страшным было то, что он всё чаще срывался при Полине. Девочка подросла, ей исполнился год. Она уже многое понимала, тонко улавливала интонации, пугалась резких звуков. Когда отец начинал кричать на мать, Полина сначала замирала, смотрела круглыми испуганными глазами, а потом заходилась в истерике.
Ирина просила, почти умоляла:
— Антон, пожалуйста, не при ней. Давай выйдем на кухню. Давай потом поговорим. Она не должна это видеть.
Но он будто не слышал. А порой Ирине казалось, что он именно этого и добивается — чтобы она чувствовала себя униженной, беспомощной, загнанной в угол.
Однажды во время очередной ссоры Антон схватил со стола стакан с водой и плеснул ей прямо в лицо. Просто так. Чтобы замолчала. Ирина остолбенела. Холодные струйки побежали по волосам, по щекам, за ворот футболки. Полина испуганно закричала. Антон же развернулся и ушёл в спальню, словно ничего особенного не произошло.
В другой раз он толкнул её в плечо. Не изо всей силы, но достаточно, чтобы Ирина потеряла равновесие и ударилась бедром о кухонный угол. Синяк потом держался почти две недели. Она никому не сказала. Даже маме по телефону не пожаловалась. Было стыдно. Было страшно. И непонятно, куда с этим идти и кому рассказывать. Это ведь муж. Семья. Отец ребёнка. Как будто сама мысль о жалобе превращала её жизнь в что-то окончательно неправильное.
Ирина всё чаще вспоминала Антона таким, каким он был во время беременности: заботливым, ласковым, внимательным, будто по-настоящему любящим.