Марина не могла вспомнить, когда в последний раз переступала порог этой комнаты. Детская… Так её именовала свекровь — Галина Петровна. Детская, хотя детского смеха в ней не звучало ни разу.
Почти три года… Почти три года минуло с того утра, когда Марина вернулась из роддома одна. Без конверта, без тихого счастья на лице, которое она видела у других женщин. Она вошла в квартиру опустошённой — потому что её малыш не выжил.
Андрей встретил её без слов. Коротко прижал к себе и тут же отстранился. И почти сразу инициативу перехватила его мать.
— Вам сейчас без меня не справиться, — произнесла она тоном, не допускающим обсуждений.
Марина не возражала. Сил спорить просто не осталось. Она тогда существовала будто в полусне, наблюдая за происходящим сквозь мутную плёнку. Внутри образовалась глухая, вязкая пустота — и Галина Петровна охотно заняла всё это пространство.
Свекровь переживала утрату так, словно это была исключительно её трагедия. Со временем именно к ней перешло право скорбеть — вместе с погремушками, пелёнками, детской обувью. И с теми самыми крошечными ботиночками.
Марина заметила их ещё за месяц до родов — в витрине небольшого магазина. Синие, почти игрушечные, с белыми шнурками. Тогда она долго стояла у стекла, колеблясь.
— Заранее покупать — к беде, — предупреждала бабушка.
Но Марина никогда не была суеверной. И ноги сами занесли её внутрь.
Теперь ботиночки стояли на полке в детской — на самом виду. Галина Петровна поставила их туда в первую же неделю после похорон ребёнка.
— Это память, — сказала она тогда.
Марина не спорила. Она вообще перестала что-либо оспаривать. Как и делать. Раньше она зарабатывала фотографией, но теперь даже не доставала камеру — та пылилась в ящике стола. Она отдалилась от подруг, да и говорить ей с ними было не о чем. Чувство жизни исчезло…
Её существование превратилось в однообразный распорядок: еда, уборка, бесконечные разговоры о самочувствии свекрови, о погоде, о соседях… И, разумеется, бесконечные воспоминания о внуке.
Андрей всегда был на стороне матери. Как, впрочем, и раньше. Подруга Марины, Оля, не раз называла его «маминым сынком», и раньше Марина злилась на эти слова.
Теперь — нет. Теперь она понимала.
— Только не расстраивай маму, — повторял Андрей всякий раз, когда Марина осторожно заговаривала о том, что, возможно, стоит разобрать детскую и попробовать жить дальше.
— Ей сейчас тяжелее всех, — добавлял он.
И Марина замолкала.
Тяжелее всех… Конечно. Свекрови тяжелее, чем женщине, которая носила этого ребёнка, потеряла его и похоронила вместе с частью себя.
Весна выдалась ранней. Уже в начале апреля деревья покрылись цветами, солнце настойчиво пробивалось в окна. Марина чистила картошку и думала о дате — скоро снова наступит тот день. Три года.
Галина Петровна вошла на кухню приподнято, держа в руках коробку с лентой.
— Маришенька, у меня мысль появилась.
Марина напряглась. Мысли у свекрови редко приносили что-то хорошее.
— В мае Ванечке было бы три года, — произнесла та. — И я решила: нужно отметить. Скромно, по-домашнему. Позовём родных, торт испечём, свечи зажжём…
Смысл слов дошёл не сразу.
— Простите… что? — переспросила Марина.
— День рождения скоро, — терпеливо повторила свекровь. — Такое не забывают. В этом возрасте дети уже говорят, в сад ходят. Надо сохранить память.
В голове у Марины стучало: торт, свечи, праздник… День рождения ребёнка, который не жил.
— Я даже подарок приготовила, — продолжала Галина Петровна, открывая коробку. — Машинка. Он бы сейчас играл, как Андрей в детстве. Поставим рядом с ботиночками.
Марина молча сняла фартук. Так же молча вышла из кухни, прошла мимо «детской», надела пальто, взяла сумку.
— Ты куда? — крикнула вслед свекровь. — А ужин?
Ответа не последовало.
Впервые за три года Марина вышла из дома просто так. Без цели.
На улице пахло весной. Почки вот-вот готовы были раскрыться, воробьи галдели в кустах, женщины катили коляски.
Ноги сами привели её к дому Оли. Они не виделись почти год — Марина всё время находила отговорки. И звонки постепенно прекратились.
Но номер квартиры она помнила.
Оля открыла дверь с мокрыми руками и в фартуке.
— Марин? — удивилась она.
— Можно войти?
Оля молча отступила в сторону. Они обнялись. Без вопросов. На кухне закипел чайник.
— Ты совсем исчезла, — сказала Оля.
— Да… исчезла.
— Как ты?
Марина помолчала.
— Кажется, снова появилась, — тихо ответила она.
Она рассказала всё. Про квартиру, превратившуюся в мавзолей. Про ботиночки. Про праздник, которого не должно быть.
— Я знала, что ты вернёшься к фотографии, — сказала Оля. — Ты так снимала детей… У тебя запись была на месяцы.
— Камера где-то лежит…
— Достань.
Домой Марина вернулась вечером. Галина Петровна встретила её в коридоре.
— Где ты была? Андрей звонил. Дел полно, а ты шляешься!
Марина прошла мимо и достала камеру.
— Это ещё что?
— Моё.
— Зачем она тебе? Ты давно этим не занимаешься.
— Займусь снова.
— А дом? А я? Я, между прочим, нездорова!
Марина не ответила. Она проверяла настройки. Пальцы вспоминали.
Вечером разразился скандал.
— Ты обидела маму, — говорил Андрей. — Она для нас всё делает, а ты…
— Я хочу работать, — спокойно сказала Марина.
— Да какая работа? Ты на себя посмотри! Тебе лечиться надо!
— Мне нужно жить.
Он не понял. И она этого больше не ждала.
На следующий день Марина пошла в парк. Просто с камерой. Дети были повсюду. Она долго колебалась… но подняла объектив.
Щелчок.
Лёд внутри тронулся.
— Либо ты бросаешь эту ерунду, либо нам не по пути, — заявил Андрей.
Галина Петровна одобрительно кивнула.
Марина оглядела квартиру и ответила:
— Тогда не по пути.
Она ушла.
Через неделю был первый заказ. Потом — ещё. Развод прошёл тихо.
Выходя из ЗАГСа, Марина глубоко вдохнула.
А Галина Петровна так и не смогла её простить.