В тот вечер февральская метель особенно яростно колотилась в окна их уютной квартиры на окраине. Марина только успела расставить на столе тарелки с дымящейся картошкой и солёными грибами, которые сама собирала прошлым летом, как в замке щёлкнул ключ.
Она улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь волос. Маша ждала Илью с тяжёлым сердцем, но всё ещё теплилась надежда: может, опомнится? Может, те слова, брошенные в горячке неделю назад, были всего лишь дурным сном, усталостью?
Дверь распахнулась, впустив в прихожую облако ледяного пара и резкий запах чужих духов. Илья вошёл не один. За его спиной, словно тень, выросла монументальная фигура Лидии Петровны. Тёща не стала снимать тяжёлую шубу, лишь стряхнула снег с воротника и окинула комнату взглядом, будто приценивалась к лоту на аукционе.
Илья даже не посмотрел на жену. Он прошёл к столу, опустился на стул, не снимая пальто, и положил перед собой папку с бумагами. Его голос, обычно тёплый и мягкий, теперь был пустым и сухим, словно шорох прошлогодней травы:
— За тем, как мы делим имущество, будет следить мама.
Марина почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она медленно опустилась на стул напротив, не отрывая взгляда от мужа.
— Илья, но зачем? Это же наш дом… Мы же делали всё вместе… — пробормотала она, и голос предательски дрогнул.
— «Вместе» — штука растяжимая, — вмешалась Лидия Петровна, проходя вглубь комнаты. Она сняла перчатки и коснулась пальцем серванта. — Половина денег на эту квартиру пришла с продажи наследства моего покойного мужа. Илья слишком мягкий, чтобы отстоять свои интересы, поэтому я здесь. Мы не дадим распылить семейное.
Маша смотрела на мужа, выискивая в его глазах хоть искру прежнего света. Десять лет жизни. Десять лет она готовила ему ужины, выхаживала при простудах, встречала с работы, верила каждому слову. Где теперь тот человек, который клялся защищать её от всего? Перед ней сидел чужой, с неподвижным лицом.
— Ты правда так решил, Илья? — Маша вцепилась в край скатерти. — Ты привёл маму, чтобы она помогла тебе отнять у меня даже эти стены?
— Мама говорит разумно, — так же бесцветно ответил он. — Нам надо всё оформить честно. Чтобы потом не было обид и ненужных встреч. Давай начнём с перечня.
Лидия Петровна уже раскрыла блокнот. Она принялась обходить квартиру, как проверяющий.
— Так… телевизор брали на премию Ильи. Холодильник — подарок на пятилетие свадьбы от моих родственников. Ковёр… этот старый хлам можешь оставить себе, Марина. А вот гарнитур в спальне — массив, вещь дорогая.
Каждое слово тёщи кололо, как ледяная игла. Марина чувствовала: внутри поднимается не обида, а горькая, обескураживающая ясность. Она смотрела, как эти двое — самый близкий человек и его мать — режут её жизнь на куски, переводя воспоминания в рубли и копейки.
— Илья, вспомни, — тихо сказала Маша, будто не слыша тёщи. — Вспомни, как мы клеили эти обои. Мы смеялись, ты измазал лоб клеем, а потом мы полночи оттирали пол… Неужели это всё стоит того, чтобы сейчас высчитывать, чей здесь холодильник?
Илья на миг поднял глаза. В глубине зрачков что-то дрогнуло — тень прежней нежности мелькнула и тут же погасла под строгим взглядом матери.
— Хватит сантиментов, — отрезала Лидия Петровна. — Обои останутся на стенах — в чемодан их не упакуешь. А вот сервиз из чешского стекла я заберу. Это память о моей прабабке, Илья не имел права его дарить.
В этот момент Марина поняла: борьбы не будет. Не потому, что она слабая — просто здесь уже не за что держаться. Любовь не делят пополам: она либо есть, либо её выжгли до основания.
Она поднялась, подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу. Там, внизу, город жил своей жизнью: горели фонари, люди торопились домой, к теплу. А здесь, за её спиной, шёл холодный расчёт.
— Забирайте всё, — не оборачиваясь, произнесла она.
В комнате повисла тишина. Даже Лидия Петровна замерла с поднятым карандашом.
— Что ты сказала? — переспросил Илья.
— Забирайте. Всё. Холодильник, спальню, чешское стекло… даже те ложки, что мы купили в наш первый отпуск. Мне ничего не нужно из дома, где поселилась такая стужа.
— Не разыгрывай мученицу, — фыркнула тёща, но в голосе мелькнула неуверенность. — Мы берём только своё.
— Своё? — Маша резко повернулась. В её глазах не было слёз — только обжигающая гордость. — Моим здесь была я. Моя забота, моё терпение, моё прощение. Но это вы не унесёте, Лидия Петровна. Оно не поместится в ваш блокнот.
Она подошла к вешалке, сняла своё пальто и накинула на плечи.
— Илья, ключи оставлю на тумбочке, когда заберу личные вещи. Но сделаю это завтра, когда вас здесь не будет. А сейчас — уходите. Оба.
— Это моя квартира! — выкрикнул Илья, вскакивая. Его маска равнодушия наконец треснула.
— По бумажкам — да. А по совести — здесь больше нет дома. Раз вы пришли делить, значит, уже всё разделили.
Марина вышла на балкон, чтобы вдохнуть морозный воздух. Она слышала, как тёща яростно шептала сыну, как хлопали дверцы шкафов. А потом наступила тишина. Хлопнула входная дверь.
Она осталась одна в квартире, которая ещё час назад казалась крепостью, а теперь стала просто набором мебели и стен. Маша знала: впереди длинная, тяжёлая ночь и ещё более тяжёлое утро. Но она также знала: первый шаг к свободе — это умение оставить всё, что тянет на дно, даже если это «всё» кажется целым миром.
Утро встретило Марину серым, выцветшим небом. В пустой квартире тишина стала осязаемой — она давила на плечи, мешала дышать. Маша не сомкнула глаз. Она сидела в кресле, завернувшись в старую шаль, и наблюдала, как тени от оконных рам медленно ползут по паркету. Вчерашний гнев растворился, уступив место гулкой пустоте.
Она поднялась, чувствуя ломоту в каждом суставе. Нужно было двигаться. Жизнь не останавливается даже тогда, когда твой мир превращают в пепел, аккуратно внесённый в тетрадку чужой рукой.
Маша достала из кладовки два старых чемодана. Принципиально не касалась вещей, которые Лидия Петровнаотметила своим «хозяйским» взглядом. Складывала только своё: книги, зачитанные до дыр, несколько платьев, старый фотоальбом, где ещё были живы родители, и ту самую глиняную кружку, которую когда-то слепила сама на мастер-классе.
Когда чемоданы были собраны, Марина присела «на дорожку». Взгляд упал на кухонный стол. Там, среди чисто вымытой посуды, стояла та самая вазочка из чешского стекла. Видимо, тёща побоялась забирать её в темноте, решив вернуться позже. Маша подошла, взяла вазочку в руки. Тонкое стекло холодило кожу. Это был подарок Ильи на их первую годовщину. Он тогда так искренне улыбался и говорил, что эта ваза — символ прозрачных, чистых отношений.
Рука Маши дрогнула. Она вспомнила, как Илья вчера прятал глаза. Неужели человек может так перемениться? Или он всегда был таким, а она, ослеплённая любовью, дорисовывала поверх серого холста яркую картину?
Раздался резкий звонок в дверь. Марина вздрогнула. Сердце подпрыгнуло к горлу. «Неужели вернулся? Один? Извиниться?» — предательская надежда всё ещё жила в дальних углах души.
Она открыла дверь. На пороге стоял не Илья. Это был Роман, их сосед снизу. Высокий, вечно хмурый мужчина, о котором в доме ходили разные слухи: мол, и одиночка он, и жену потерял в аварии, и вообще ни с кем не водится.
— Марина, доброе утро, — голос Романа был низким и чуть хриплым. — Простите, что влезаю. Я вчера… слышал шум. И видел, как Лидия Петровна выходила с охапкой коробок. У вас всё нормально?
Маша почувствовала, как к горлу подступает ком. Жалость постороннего порой бьёт больнее, чем холод близких.
— Всё нормально, Роман. Просто… перестройка жизни, — попыталась усмехнуться она, но голос сорвался.
Роман посмотрел на чемоданы в прихожей, потом — на бледное лицо Марины. Он не стал допрашивать. Просто зашёл, отодвинул её плечом и подхватил самые тяжёлые сумки.
— Куда отвезти? — коротко спросил он.
— Я… я ещё не решила. Наверное, в гостиницу на окраине. Или комнату сниму.
— В гостиницу не надо, — отрезал сосед. — Там сейчас одни командировочные, шум, грязь. У меня сестра уехала на полгода в деревню к тётке, квартира пустует в соседнем подъезде. Ключи у меня. Поедете туда. Пока не разберётесь, что дальше.
— Роман, я не могу… это неудобно.
— Неудобно на потолке спать, — буркнул он, уже выходя на лестничную клетку. — Пойдёмте, Марина. Здесь вам оставаться нельзя. Стены будут душить.
В новой квартире пахло лавандой и старыми книгами. Она была меньше прежнего жилья, но здесь почему-то было удивительно спокойно. Роман поставил чемоданы у порога, положил ключи на тумбочку и, прежде чем уйти, задержался в дверях.
— Не думайте, что мир закончился. Иногда, чтобы построить что-то прочное, нужно сначала вычистить площадку от гнилого.
Слова Романа заставили Машу задуматься. Она провела в этой квартире весь день, раскладывая вещи. К вечеру позвонил Илья. Марина долго смотрела на экран, прежде чем ответить.
— Да?
— Марина, ты где? Я пришёл за вещами мамы, а тебя нет. Ключи на тумбочке, но… — он замялся. — Мама спрашивает, где сервиз.
Маша горько усмехнулась.
— Илья, ты звонишь мне из-за посуды? После десяти лет?
— Ну… ты же сама сказала — забирайте всё. Вот мама и волнуется. Она думает, ты могла его нарочно спрятать или разбить назло.
— Твоя мама слишком высокого мнения о моей «злости». Сервиз на кухне. Забирайте и забудьте этот адрес.
— Маш, ну не злись. Ты же понимаешь, обстоятельства… Мама стареет, ей нужна опора. А ты молодая, ещё встретишь кого-нибудь.
— Я уже встретила, Илья.
— Кого? — в голосе мужа проснулась ревность.
— Себя. Ту Марину, которую вы с мамой пытались стереть все эти годы. Прощай.
Она сбросила вызов и заблокировала номер. Впервые за долгое время стало легко.
На следующее утро Марина отправилась на работу. Она трудилась архивисткой в городской библиотеке — тихая гавань, которую Илья всегда высмеивал, называя «пыльным склепом». Но именно здесь, среди старых фолиантов и запаха бумаги, Маша чувствовала себя в безопасности.
В обеденный перерыв к ней заглянула подруга, Вера — полная противоположность Марины, громкая, яркая и решительная.
— Так, подруга, я всё узнала! — Вера с грохотом поставила на стол пакет с пирожками. — Этот твой «маменькин сынок» окончательно совесть потерял. Мне соседки донесли, что Лидия Петровна уже мебель вывозит на грузовике. Ты чего сидишь? Надо в суд идти!
— Не хочу, Вера. Пусть уносят. Вместе с пылью и старыми обидами.
— Дура ты, Машка! Добрая дура. Оставишь их с победой?
— Это не победа. Это выкуп. Я выкупила свою жизнь ценой холодильника и дивана. По-моему, выгодная сделка.
Вера посмотрела на неё с уважением.
— А ты изменилась. Раньше бы разрыдалась, а сейчас… глаза другие. Кстати, про «глаза». Видела я, кто тебя из дома выводил. Роман наш, молчун? Ишь ты, присмотрел-таки!
Маша покраснела, сама не понимая почему.
— Он просто дал жильё.
— Ну-ну. Помощники разные бывают. Ты главное, Марин, назад не оглядывайся. У них там, у Ильи с мамашей, уже начались «весёлые» будни. Говорят, Лидия Петровна уже подобрала ему «приличную» невесту, дочку своей подруги. Только та девица с характером — быстро тёще хвост прищемит.
Вечером, возвращаясь домой, Марина увидела Романа. Он стоял у подъезда и счищал снег с машины. Увидев её, остановился.
— Как первый день на новом месте? — спросил он.
— Знаете, Роман… я впервые за много лет спала без таблеток. Спасибо вам.
— Да ладно. Хотел спросить… У меня завтра выходной. Собираюсь в заброшенную усадьбу в тридцати верстах отсюда — хочу поснимать старую кладку. Не хотите составить компанию? Воздух там чистый, и мысли в порядок приходят.
Маша посмотрела на него. Хмурый, немного нелюдимый, но в его глазах не было той фальши и слабости, что она видела в Илье.
— Хочу, — неожиданно для самой себя ответила она.
В ту ночь ей приснилось, что она идёт по огромному полю, и за ней не тянется никакая тень. А впереди, на горизонте, медленно поднимается солнце, окрашивая снег в розовый цвет.
Но Марина ещё не знала, что Илья не так просто её отпустит. И что Лидия Петровна, обнаружив, что без «безответной» Маши жизнь в доме стала невыносимой, попытается вернуть «своё» обратно — самым коварным способом.
Поездка в усадьбу стала для Марины глотком ключевой воды. Среди обветшалых колонн и вековых лип, укрытых тяжёлыми снежными шапками, она впервые за долгое время почувствовала масштаб мира. Её личная трагедия, казавшаяся вселенской катастрофой, здесь, на фоне вечности, выглядела лишь маленьким эпизодом. Роман почти не говорил. Он ловил в объектив фотоаппарата игру света на инее, но Маша кожей ощущала его негласную поддержку — спокойную, мужскую, не требующую расплаты словами.
Однако по возвращении в город тишина закончилась. У дверей временного жилья её ждал сюрприз, от которого сердце тоскливо сжалось. На скамейке, зябко кутаясь в тонкое пальто, сидел Илья. Без матери. Один.
Вид у него был помятый: щетина, красные от бессонницы глаза, в руках — нелепый букет подвядших мимоз, которые на февральском ветру казались комочками грязной ваты.
— Марина… наконец-то. Я три часа тебя караулил, — он вскочил, преграждая ей путь.
Роман, шедший рядом, напрягся. Его тяжёлая ладонь легла на плечо Марины — не собственнически, а бережно.
— Тебе что-то нужно, Илья? — голос Маши был ровным, к её собственному удивлению.
— Нам надо поговорить. Без свидетелей, — он бросил неприязненный взгляд на Романа. — Марина, я ошибся. Мать… она перегнула. В доме пусто, неуютно. Она всё переставила по-своему, дышать нечем. Я не могу без тебя.
Роман вопросительно посмотрел на Марину. Она едва заметно кивнула: «Иди, я справлюсь». Когда сосед скрылся в подъезде, Илья шагнул ближе, пытаясь ухватить её за руку.
— Марин, прости. Ты же знаешь, какая она. Придавила меня, наследством пугала, долгами отца… я струсил. Но теперь понял: никакие шкафы и сервизы не заменят тебя. Я всё верну! Я заставлю её привезти вещи обратно. Давай начнём сначала?
Марина смотрела на него и чувствовала… ничего. Гулкая пустота в груди была ответом на его мольбы. И вдруг стало ясно: он не просит прощения — он просит вернуть себе комфорт. Ему стало тесно под материнским гнётом, и он решил снова поставить рядом «буфер» в лице жены.
— А как же «честный раздел», Илья? Как же опись? — тихо спросила она.
— Это было помутнение! Пойдем домой, Марин. Я такси поймаю.
— Мой дом больше не там, где ты, — отрезала она. — И дело не в вещах. Ты привёл её смотреть, как ты меня разрушаешь. Это нельзя «привезти обратно» на грузовике.
Она развернулась, чтобы уйти, но Илья вдруг выкрикнул в спину:
— А, понял! Ты уже нашла себе защитника? Этот угрюмый из третьего подъезда? Быстро же ты, Марина! А я-то думал, ты святая…
Маша остановилась. Горькая улыбка тронула губы. Она не стала оправдываться.
— Знаешь, в чём разница между тобой и им, Илья? Он помог мне подняться, когда я падала. А ты был тем, кто меня столкнул.
Прошла неделя. Марина начала оформлять документы на развод. Она думала, что самое страшное позади, но мелодрама редко обходится без последнего, самого болезненного аккорда.
В четверг её вызвали к главному входу библиотеки. Там стояла Лидия Петровна. Но от прежнего величия не осталось и следа. Она выглядела постаревшей, руки в дорогих перчатках заметно дрожали.
— Нам надо поговорить, Марина. По-женски, — без тени былого высокомерия произнесла она.
Они сели в маленьком сквере неподалёку. Лидия Петровна долго молчала, глядя на голые ветви деревьев.
— Илья в больнице, — наконец выдавила она. — Сердце. Не выдержал этой свистопляски. Лежит, в стену уставился, ни ест, ни пьёт. Врач говорит — депрессия на фоне острого стресса.
Марина почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Старая привычка спасать, лечить, вытаскивать дала о себе знать. Но она удержалась.
— Мне жаль, Лидия Петровна. Надеюсь, он поправится.
— Он только тебя зовёт, — тёща вдруг схватила её за руку. — Марина, вернись. Я всё отдам. Мебель, деньги, квартиру на тебя перепишу — только не губи сына! Я признаю: я была неправа. Я думала, ты за деньги держишься, хотела проверить… а вышло вот так.
— Проверить? — Марина медленно высвободила руку. — Вы устроили это судилище, чтобы меня «проверить»? Вы вырывали у меня из рук мои воспоминания, чтобы посмотреть, насколько сильно я буду цепляться?
— Я мать! Я должна была понимать, кто будет досматривать меня и кому достанется состояние! — в голосе на миг прорезались прежние командные нотки. — Но теперь я вижу… Илья без тебя пустой. Он пропадёт. Ты — его опора.
Марина поднялась. В голове была удивительная ясность.
— Знаете, Лидия Петровна, вы ошиблись в одном. Вы думали, что я опора его жизни. На самом деле я была его костылём. Вы сами сломали этот костыль — а теперь удивляетесь, почему он не идёт.
— Ты не придёшь? — в глазах тёщи блеснули настоящие слёзы.
— В больницу зайду. Как человек к человеку. Принесу бульон и книги. Но в вашу квартиру — никогда. И женой вашего сына я больше не буду. Вы хотели справедливости — вы её получили. Теперь вы двое есть друг у друга. Это то, что вы уже не сможете поделить.
Весна в том году пришла рано. В начале марта уже вовсю пели птицы, и талый снег весело бежал по тротуарам.
Марина стояла на перроне. Она не уезжала навсегда — просто взяла отпуск, чтобы съездить к тётке в деревню, подышать настоящим, не городским воздухом. Рядом стоял Роман.
— Значит, решила всё-таки? — спросил он, поправляя на её плече лямку тяжёлой сумки.
— Нужно время, Роман. Чтобы окончательно стряхнуть эту пыль. Илья выписался, они с матерью теперь живут вместе. Говорят, она даже наняла ему сиделку, хотя он вполне здоров. Они заперты в своей «справедливости», как в золотой клетке.
Роман кивнул. Достал из кармана небольшой свёрток.
— Держи. В дорогу. Чтобы помнила: свет возвращается.
В свёртке была та самая вазочка из чешского стекла. Она была склеена. Тонкие, почти незаметные швы золотились на солнце — Роман использовал японскую технику починки, где трещины заливают золотом, и вещь становится ещё ценнее, чем была.
— Красота — в шрамах, Марина, — тихо сказал он.
— Спасибо, Роман. Я… я скоро вернусь.
— Я знаю. Я подожду на этом месте.
Поезд тронулся. Марина смотрела в окно, как удаляется фигура человека, ставшего ей за эти месяцы дороже всех сокровищ мира. Она знала, что впереди ещё будут трудности, развод и косые взгляды бывшей тёщи. Но она знала главное: её жизнь больше не предмет для описи. Она принадлежит только ей.
Вазочка с золотыми швами стояла на столике в купе, и в каждом её изгибе отражалось яркое, многообещающее весеннее солнце.