«Обратной дороги нет»
Июль. Год назад
— Ты у меня не первая и не последняя, — произнёс он, ввалившись на кухню с запахом спиртного и сигарет.
Это был вечер после праздника — мы отмечали четвёртый день рождения самой младшей, Вероники. Справляли в ресторане, как всегда с размахом. Родственники, друзья, партнёры. Всё как надо.
Я упаковывала остатки торта по контейнерам, чтобы не заветрился. Он вдруг зашёл. И выдал.
— О чём ты? — спросила я тихо, не оборачиваясь.
— О том, что я тебе сказал: ты у меня не первая и не последняя. Запомни это.
Слова врезались, как пощёчина. Он говорил грубо, глядя в никуда. В одной руке бокал с коньяком, в другой — непочатая сигарета.
— Ты… ты сейчас серьёзно?.. — прошептала я, чувствуя, как под ногами проваливается пол.
Он глянул мимо меня. Взгляд — ледяной.
— Прояви фантазию, Лена, — буркнул он и всплеснул рукой. Капли коньяка ударили в дверцу духового шкафа, оставив на ней грязный отпечаток.
— Аркадий, что ты несёшь… — губы дрожали, голос срывался.
Двадцать семь лет брака. Старшая дочь — Марина. Сын — Лев. И маленькая Вероника. Копия отца. Те же глаза с прищуром, тот же жест.
— Прямым текстом тебе говорю. У меня есть любовница. Давно. Не интересуйся сроками, тебя это уже не касается. Как, впрочем, и многое другое в моей жизни.
Он говорил это спокойно, будто читал список покупок. А я всё стояла, слыша, как в голове ломается что-то живое.
— Зачем ты мне это сказал? Просто чтобы знала?
Он фыркнул:
— Я устал прятаться. Звонить из туалетов, прятать телефон. Ты думаешь, это легко? Я просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы легализовать. Чтобы жила рядом и молчала. Четверть века вместе — разве это не основание? Мне просто захотелось чего-то другого. Ты всё время со своей идеальностью — фуагра, порядок, ответственность. А мне хочется грязного, дешёвого роллтона.
Я не могла дышать.
— Ты хочешь честности?
— Я честно пришёл. Честно сказал. Так что теперь ты должна вести себя как взрослая. Ты же у нас идеальная, да? — он зааплодировал, зло, насмешливо. — Поэтому и не разводимся. Ты всё поймёшь, проглотишь. Будешь удобной.
Он шёл ко мне, пахло спиртным. Я не чувствовала тела. Только ледяную пустоту.
— Самое подходящее время — день рождения дочери? Ты это время выбрал?
— Да. Так получилось.
Я старалась не плакать. Хотела сбежать в ванную, сесть на холодный кафель, зажать колени, и выть, как подстреленная. Но сдержалась. Ради детей. Ради себя.
— Что я сделала не так?
— Да всё ты делала правильно, Лена, — сказал он неожиданно мягко. — Просто ты слишком правильная. До отвращения.
Он дёрнулся, бросил бокал. Стекло разлетелось о плитку, звоном вонзилось в тишину.
— Я хочу, чтобы ты не мешала. Чтобы просто жила рядом. А я буду жить, как хочу.
— Куда ты? — спросила я, когда он двинулся к выходу.
Он остановился, обернулся, ухмыльнулся:
— К другой. Не к единственной. Но, возможно, к любимой.
Июль. Год спустя
Звонок в дверь. Я вернулась с работы, бросила сумку на диван. Открыла.
На пороге — Лев. Двадцать один. Злой, нахмуренный. Его лицо — точная копия отца.
— Привет, — бросил он, проходя мимо.
— Что-то случилось?
Он рылся в сумке, вытащил папку, протянул:
— Отец просил передать.
Я взяла документы. Бракоразводный договор. Передача какой-то фирмы.
— Мне не нужны его подачки. Всё решит суд, — ответила я.
Лев вздохнул:
— Он бросил ту бабу. Хочет вернуться. Давай, будь умной. Ради семьи. Сделай лицо поласковей, поговори как мать троих детей, а не как обиженная девочка.
Он сказал это его голосом. Тоном Аркадия. Глаза такие же — хищные.
Я ничего не ответила.
Он хлопнул дверью. Я сжала документы, убрала их в сумку.
Откуп.
Веронике — пять. Год для неё был тяжёлый. Она часто плакала, спрашивала:
— Мама, почему папа не приходит?
Я пыталась объяснить, но разве объяснишь это ребёнку? А Аркадий только бросал:
— Всё зависит от тебя. Вернёшь — приеду.
Нет. Я не верну.
Вечером, перед сном, она гладила своих плюшевых мишек. Юра дарил их ей каждый праздник. Она гладила одного и шептала:
— Если я усну пораньше, папа придёт завтра?
Малышка верила, что хорошее поведение вернёт отца.
А я знала: не вернёт.
Я гладила её по волосам. Целовала. Плакала — в ванной, в тишине.
Ближе к полуночи — звонок. Телефон завибрировал, я подхватила.
— Я еду домой, — сказал он глухо. — Накрой на стол.
Он говорил так, будто ничего не было. Будто это я — его тень. Обязанная.
Но я уже не тень.
Я Мать. Женщина. Человек.
И больше никогда не стану удобной.
«Обратной дороги нет» — продолжение
Он пришёл около часа ночи. Без звонка, без стука. Ключи-то оставались.
Я сидела в темноте кухни, завернувшись в плед, с чашкой холодного чая, который так и не стала пить. Слышала, как повернулся замок, скрипнула дверь, зазвучали тяжёлые шаги.
Он вошёл, уверенный, как будто не год прошёл, а только вчера мы с ним выбирали новые шторы в спальню.
— Ну что, не спишь? — хмыкнул Аркадий, стягивая куртку.
Я молчала.
Он прошёл на кухню, сел напротив, потёр лицо ладонями.
— Слушай, Лена, хватит уже. Я устал. Всё это было ошибкой. Глупость. Вспылил. Ну с кем не бывает?
Я продолжала молчать.
— Я же к тебе пришёл. Домой. К себе. У нас дети. Всё ведь можно исправить. Развод… да что он значит? Это просто бумажка. А у нас жизнь, Лена. Понимаешь? Жизнь.
Я посмотрела на него. Вгляделась. Передо мной сидел не тот человек, которого я когда-то любила. А стареющий мужчина с ввалившимися щеками, жёстким взглядом и плохой памятью. Потому что он не помнил, как я рыдала в ванной. Как Вероника смотрела в окно до полуночи. Как Лев кричал, как Марина замыкалась в себе.
Он не помнил. Или не хотел помнить.
— Ты пришёл домой, — повторила я медленно. — Домой, где осталась только мебель. Ты сам всё разрушил.
Он фыркнул:
— Брось. Всё у нас было нормально.
— Было. Пока ты не решил, что я — фуагра, а ты — мужик, которому надо «роллтон». Пока ты не расплескал коньяк по шкафу и не бросил стакан об пол. Пока не сказал, что я — не единственная. Что я неважна.
Он облизнул губы, откинулся на спинку стула.
— Значит, ты решила играть в гордость?
— Я решила жить, Аркадий. Без тебя.
— Из-за какого-то романа? — раздражённо бросил он. — Я уже всё закончил! Мы можем начать заново!
— Заново? — я медленно сняла с пальца кольцо. — Только не с тобой.
Он вскочил.
— Ты серьёзно? Из-за чего ты так упёрлась? Из-за гордости? Да мне теперь даже стыдно, что я решил к тебе вернуться.
Я встала.
— А мне не стыдно. Потому что я знаю цену себе. Потому что я — не запасной аэродром. И не жена по расчёту. Я больше не Лена, которая замолкает при твоих словах. Не та, которая сжимается от страха, когда ты сердишься. Я больше не молчу.
Он метнулся к выходу, но остановился в дверях. Оглянулся, бросил зло:
— Ты пожалеешь.
— Уже нет, Аркадий, — сказала я спокойно. — Уже всё.
Он хлопнул дверью. А я просто стояла, вглядываясь в её гладкую поверхность. Дышала.
Спокойно. Глубоко.
Через несколько минут я зашла в комнату Вероники. Она спала, обнимая своего мишку. Уткнувшись носом в подушку. Плакала. Наверняка.
Я села рядом, погладила по волосам.
— Папа не пришёл, — прошептала она во сне. — Наверное, я плохо себя вела…
— Нет, родная, — шепнула я. — Ты вела себя как настоящая принцесса. Это он… он просто не умеет быть королём.
Я поцеловала её в висок. Укрыла.
Потом вернулась в кухню, достала из папки документы, подписала на обложке чётко: «Не подлежит возврату».
И, как ни странно, впервые за долгое время почувствовала себя спокойно. Без него. Без страха. Без вопросов.
Только я. Мои дети. И моя новая жизнь.