Телефон зазвенел именно в ту минуту, когда я выключала чайник и плечом пыталась прижать створку окна, которое никак не хотело закрываться. На экране загорелось: «Марина». Я подняла трубку на втором гудке, и в ухо ворвался её взволнованный голос:
— Ира! Через месяц я выхожу замуж. И ты — моя свидетельница. Мы уже оформили заявление. Всё! — и следом хлынул звонкий смех, тот самый, который слышишь только у человека, вдруг отыскавшего свой недостающий пазл.
Я застыла. Пар из чайника ударил в лицо, стёкла покрылись испариной. На улице дворник грохотал ломом по наледи.
— Подожди… — выдохнула я. — Это прозвучало так, будто ты села в поезд без обратного билета. Кто он?
— Артём. Надёжный, уверенный, смешливый и невероятно спокойный. Позже обо всём расскажу. Но главное — я не мыслю свадьбу без тебя. И прошу, никаких геройств. Я тебя знаю: начнёшь копить на какую-нибудь нелепо дорогую статуэтку. Не нужно. Просто приходи и будь рядом.
Я кивнула в пустой кухне, хоть она и не могла меня видеть.
— Буду, — произнесла я. — Конечно, буду.
Мы знали друг друга ещё с садика. Тогда Марина приносила в песочницу оранжевый совочек, а я — зелёный.
Мы обе подбирались к тридцати, обе работали и жили самостоятельно. У нас было слишком много общего: вечерняя усталость, бесконечные планы «с понедельника», редкие походы в кино по акции «два билета по цене одного», кофе в субботу.
Все эти годы мы шли, как параллельные линии, — близко, но каждая по своей дороге.
После звонка я долго держала телефон в руке, пока чайник не пискнул снова. Окно наконец захлопнулось, и вместе с ним будто захлопнулась старая привычная жизнь: «мы вдвоём», «наши выходные», «наши разговоры». Теперь стало: «она и он». А где-то рядом — «я», приглашённая свидетельницей в новый мир.
Вечером мы встретились в кофейне. Марина вошла в светлом свитере, с румянцем и сиянием в глазах, которое никакая косметика не заменит.
— Он не похож ни на кого из тех, кого я знала, — выпалила она ещё с порога, стягивая куртку. — Артёму сорок, у него бизнес в логистике, склады, офис, бесконечные переговоры. Но при этом он шутит, как двадцатилетний, и главное — умеет слушать. Не ждать, когда вставит своё, а именно слушать. Представляешь?
— А как вы познакомились? — спросила я и поймала себя на ощущении, будто мы снова студентки и обсуждаем парня с соседнего курса.
— Через друзей. И знаешь что? — она наклонилась. — С ним спокойно. Никаких качелей «ответил/не ответил». Просто ровно. Я решила: хватит ждать идеала. Мы подали заявление. Свадьба через месяц. Маленькая, но классная. И ты рядом со мной. Обещаешь?
— Обещаю, — сказала я, и мы чокнулись чашками.
Я открыла заметки в телефоне: платье, туфли, причёска, макияж, конверт. Обычная предсвадебная арифметика.
Как раз должна была быть зарплата, и я прикидывала: если взять платье на распродаже, то на подарок хватит. Марина умоляла ничего не дарить, но… нет. Она была моим человеком, и я хотела положить в конверт деньги, от которых не будет стыдно.
Но в понедельник бухгалтер вызвал нас и произнёс сухим голосом:
— Коллеги, аванс задерживается. Счета фирмы арестованы. Проверка. Ситуация тяжёлая, но надеемся к концу месяца решить.
На карте у меня оставалось три тысячи. Заначек не существовало. Кредит за ремонт висел. Коммуналка требовала уплаты. Еда тоже.
Я села за рабочее место, открыла банковское приложение и уставилась на цифры. Три тысячи — это химчистка платья, два похода в магазин или пара такси, если автобус опять встанет. Подарок? Смешно.
Вечером я ходила по квартире и спорила с собой:
— Можно одолжить.
— У кого? У мамы, у которой пенсия уходит на лекарства? У коллег, которые тоже ждут аванс? У знакомых, с которыми не настолько близка? У Марины? На её же свадьбу? Ты в своём уме?
Наконец я набрала Марину.
— Привет! Как ты? — ответила она сразу.
— Если честно… у нас заморозили аванс. Я хотела сделать тебе подарок, но не получается. Наверное, я не смогу прийти. Я не хочу позориться. Я же свидетельница…
На том конце стало тихо. Потом её голос зазвучал твёрдо:
— Даже не думай. Слышишь? Даже не думай. Я зову тебя не ради конверта. Мне нужна ты. Приходи. Хочешь — вообще без подарка.
— Но…
— Никаких «но». Я сама куплю тебе колготки, если надо. Но ты будешь рядом. Обещай.
Я кивнула в темноте кухни.
— Обещаю, — прошептала я.
Я достала белый конверт, положила туда две тысячи. Себе оставила тысячу — на хлеб, молоко, яблоки и проезд. Это был крошечный жест, но я придушила стыд: приду не с пустыми руками.
День свадьбы оказался солнечным. Ресторан — светлый и тихий, с белыми скатертями и стеклянными сферами под потолком.
Марина была в кружевном платье с длинными рукавами, волосы собраны, в глазах — смешинка и покой. Артём рядом держался просто, уверенно. Я вручила ей букет, мы обнялись.
— Ты пришла, — прошептала она.
— А куда бы я делась, — ответила я, чувствуя, как что-то тёплое расправляется под рёбрами.
Гости со стороны жениха — сплошь солидные, в дорогих костюмах, с разговорами про тендеры и логистику. Женщины — как с журналов. Я немного стеснялась своего простого голубого платья, хоть оно сидело идеально.
Тосты сыпались один за другим. Артём сказал коротко и в точку, Марина расплакалась на слове «семья», кто-то из дядей шутил про «здоровых сыновей», кто-то вспомнил, как Марина в садике завязывала бантики девочкам.
Я в какой-то момент забыла про конверт и про деньги. Я танцевала с Мариной, держала её фату, поправляла выбившийся локон — и радовалась, что «мы» не исчезло, а перекроилось.
Когда настал момент подарков, я тихо положила свой конверт в коробку. И никакого стыда. Казалось, мои две тысячи растворились среди капитанов бизнеса.
Прошёл месяц. Потом ещё. На работе всё наладилось: проверка завершилась, нам выплатили не только аванс, но и премии.
Мой старый ноутбук окончательно превратился в тыкву. Я купила новый — почти за сотню тысяч. Долго выбирала, вылавливала скидки. Когда принесла домой и открыла коробку, провела пальцами по корпусу — испытала тихое счастье, которое даже не хочется никому объяснять.
С Мариной мы виделись реже. Это было естественно: новый быт, поездки, родители Артёма, друзья, расписания. Мы переписывались, созванивались. Всё чаще разговоры звучали так:
— Представляешь, Артём подарил серьги просто так… — делилась она.
— Здорово, — искренне отвечала я.
— А ещё мы заказали шкаф, итальянский. И весной полетим в Стамбул. Я мечтала увидеть Голубую мечеть.
Я радовалась за неё. Но иногда, отключая телефон, ощущала тупую тяжесть под рёбрами. Наверное, так выглядит зависть, когда она не злая, а серая и душная.
Однажды вечером мы созвонились. Я устанавливала программы на новый ноутбук, экран переливался синим.
— У меня новости! — радостно объявила Марина. — Рада за меня?
— Всегда, — улыбнулась я.
— Артём купил путёвку. Неделя на море зимой! Я никогда не летала зимой.
— Вау. Супер.
— А у тебя что нового?
— Купила ноутбук. Старый уже не тянул.
Пауза. Короткая, но в неё можно было провалиться.
— Ноутбук? Почти за сотню?
— Почти, — честно призналась я. — Нам выплатили премии. Я долго думала.
— Ясно, — произнесла она ровно. — На себя, значит, деньги нашлись.
— Подожди, это что сейчас было? Ты же знаешь, как у меня тогда всё рухнуло…
— Помню. Помню, как ты сунула мне в конверт две тысячи. Две, Ира. Свидетельница. А теперь, значит, сотня на ноутбук нашлась легко.
— Не легко! — я вцепилась в чашку так, что пальцы побелели. — Я копила, вылавливала скидки. И тогда у меня не было ничего. Я ведь даже думала не приходить, но ты сказала — приходи.
— Из вежливости, — её голос хрустнул льдом. — Можно было найти способ. Одолжить. Продать. Или правда не приходить. А так — я сидела перед мужем и его роднёй и открывала твой конверт. Было очень неловко.
Я смотрела на экран и молчала. Потом сказала:
— Это нечестно. Ты знала всё. Я сказала «как есть». Я пришла, потому что ты умоляла. И я не обязана брать кредит ради красивой суммы в коробке.
— Я не про сумму, — отмахнулась она. — Я про уважение.
— Уважение? — повторила я, и злость подступила к горлу. — Уважение — это верить, что друг не хочет унизить. Что он сделал всё, что мог. Что, возможно, неделю ел гречку, но пришёл и держал твою фату. А не сумма. Марина, ты правда об этом?
Секунда, ещё. Потом она жёстко произнесла:
— Я устала. Давай потом.
Я не сказала «хорошо». Просто сбросила звонок. В комнате было так тихо, что слышно, как за стеной двигают табурет.
Я сидела, глядя на свои ладони. В них не было ни золота, ни жемчуга, ни билетов на море. Только дрожь и липкий осадок.
В чате на фоне — фото, где мы смеёмся в старом кинотеатре с попкорном. Я открывала переписку и закрывала, как пустой холодильник — просто по привычке.
Однажды я решилась написать. Стерла десяток вариантов и отправила:
«Ты правда думаешь, что дружба измеряется суммой в конверте?»
Ответ пришёл сразу:
«Я считаю, что близкий человек чувствует границы приличия. Даже если у него проблемы».
«Мои проблемы были настоящими», — набрала я. «Ты знала». «Я предупреждала». «Ты сама сказала — приходи».
«Я помню, что говорила», — откликнулась она. «И помню, как себя ощущала потом».
Я закрыла чат.
Сытый редко понимает голодного. А голодный способен понять сытого — и просто отойти в сторону, чтобы не стоять у чужого стола с пустой тарелкой.