В глазах жгло, но это были не слёзы. Скорее, будто внутри наконец зажгли свет, резкий и беспощадный. Я вытащила из кармана телефон и набрала Киру.
Кира была моей школьной подругой. Двенадцать лет рядом: контрольные, первые влюблённости, выпускной, бессонные переписки, чужие свадьбы, мои провалы, её победы. Но за последний год она изменилась так, словно из подруги превратилась в строгого зрителя, которому доставляло удовольствие замечать каждую мою ошибку. Всё, что я делала, вызывало у неё раздражение, насмешку или бесконечные советы сверху.
— Кира, я улетаю в Коста-Рику, — сказала я сразу, без вступлений.
На том конце повисла тишина. А потом прозвучал её голос — именно тот тон, после которого обычно хочется молча отключиться:
— Ты вообще в себе? А Андрей?
— Мы больше не вместе.
— Дарья, ты с ума сошла? Ты понимаешь, что делаешь?
— Кира, я потом перезвоню.
Я нажала на красную кнопку и опустила телефон. Спиной прислонилась к холодной стене. Лампочка над площадкой тускло мигала, воздух был тяжёлый, с запахом кошек, пыли и чужих кухонь. И всё равно мне вдруг стало удивительно спокойно. Даже хорошо. Впервые за полтора года — не притворно, не назло кому-то, а по-настоящему.
Дорога заняла вечность. Киев — Амстердам — Сан-Хосе, пересадка, почти шестнадцать часов в небе и ещё несколько часов ожидания между рейсами. Спать я так и не смогла. Включала фильмы, но через пять минут забывала, что там происходит. Смотрела в иллюминатор на облака, на крылья самолёта, на чужие аэропорты и всё время ловила одну и ту же мысль: а если это чья-то жестокая шутка? Если письмо было розыгрышем? Если я выйду в зал прилёта, а там — никого?
Аэропорт Хуана Сантамарии в Сан-Хосе оказался совсем не таким, каким я представляла себе международные аэропорты: не огромный, не стеклянно-бездушный, а какой-то живой, с вентиляторами под потолком и особенным влажным запахом. Я не сразу поняла, что это. Потом догадалась: дождь, цветы, тёплая земля.
На таможне я прижимала к себе рюкзак с камерой так крепко, будто внутри лежали не объективы, а всё моё будущее. В некотором смысле так и было: камера стоила дороже всего моего имущества, вместе взятого. Когда я наконец вышла в зал прилёта, сердце ударило куда-то в горло.
И почти сразу я увидела его.
Сергей ждал у выхода. Высокий, загорелый, в белой рубашке с подвёрнутыми рукавами. Тёмные волосы слегка вились, улыбка была широкая, простая, не глянцевая, но от неё почему-то сразу становилось легче. Он поднял руку, заметив меня. За стеклянными дверями стоял серый джип — большой, покрытый дорожной пылью, на массивных колёсах. Не машина для красоты, а машина, которой пользуются каждый день и по делу.
— Дарья! — Сергей шагнул ко мне и протянул ладонь. — Добро пожаловать в Коста-Рику. Как перелёт?
— Бесконечный, — я пожала его руку.
Ладонь у него была тёплая, сильная, с огрубевшей кожей и мозолями. Такую руку невозможно было представить у человека, который только подписывает бумаги и сидит за компьютером.
— А ты правда отлично говоришь по-русски, — добавила я.
Он рассмеялся легко, открыто, даже голову чуть запрокинул.
— Учился в Киеве. Один семестр по обмену. В аграрном университете. Жил недалеко от Подола, ходил за варениками в маленькую забегаловку — там женщина готовила такие, что я до сих пор вспоминаю.
— По вареникам скучаешь или по женщине?
— По обоим, — он подмигнул.
Потом без лишних вопросов забрал у меня рюкзак. Я тащила его от стойки выдачи багажа, чувствуя, как отваливается плечо, а Сергей закинул его на себя так легко, будто внутри лежала куртка.
— Поехали. До фазенды чуть больше двух часов. Дорога красивая, тебе понравится. Успеешь всё снять.
Мы сели в джип. Сергей повернул ключ, включил радио, и салон наполнился быстрой латиноамериканской мелодией: гитара, духовые, какой-то радостный, почти солнечный ритм. Я уткнулась лбом в стекло и смотрела, стараясь ничего не пропустить.
Сначала был Сан-Хосе: невысокие дома, яркие вывески на испанском, пальмы вдоль улиц, люди на остановках, мотоциклы, цветные стены, влажный блеск асфальта после недавнего дождя. Потом город остался позади, дорога стала шире, а вокруг начались холмы. Они были такими зелёными, что в это почти не верилось. Казалось, кто-то взял реальность и выкрутил насыщенность до предела.
Трасса петляла, поднималась всё выше. В какой-то момент облака оказались не над нами, а внизу — лежали в долине мягкой белой ватой. Я никогда такого не видела: мы ехали по серпантину, а облака плавали под склоном, будто земля поменялась местами с небом.
Я вытащила камеру и принялась снимать через окно.
— Уже работаешь? — Сергей бросил на меня быстрый взгляд.
— Конечно. Это же материал.
— Правильно, — кивнул он. — У нас говорят: не снял — значит, не было.
Я улыбнулась и продолжила щёлкать кадр за кадром. Сердце билось часто, но теперь это был не страх. Скорее ожидание. Предчувствие чего-то большого, хотя я ещё не могла понять, чего именно. Я влюблялась — пока не в человека, нет. В страну. В эту дорогу. В тёплый запах дождя и травы, который тянуло из приоткрытого окна. В зелень, слишком яркую для привычного глаза.
Через некоторое время асфальт закончился. Джип свернул на грунтовку, подпрыгнул на первой же колдобине, и под колёсами захрустел гравий. Дорога пошла вверх, вглубь густого леса. Вокруг поднимались гигантские деревья, переплетались лианы, торчали огромные папоротники, всё сверкало каплями влаги и было залито пятнами солнца. Откуда-то сверху, снизу, со всех сторон слышались птицы.
Я видела джунгли на фотографиях. Но фотографии врали. Они не умели передать масштаб. Стволы деревьев были такими широкими, что их не обхватили бы и трое взрослых людей. Кроны уходили вверх, как крыши многоэтажек, а внизу между ними лежала плотная прохладная тень.
— Почти приехали, — сказал Сергей.
Мы ехали ещё минут десять. Потом лес внезапно расступился, и дорога вывела нас на открытый склон.
Там я увидела фазенду.
Сначала я даже не сообразила, на что смотрю. Передо мной по склону горы спускались длинные ровные ряды огромных деревьев. Кора у них была тёмная, почти чёрная, кроны — широкие, раскидистые. Махагони. Под ними, в прохладной тени, росли кофейные кусты: аккуратные, ухоженные, густо-зелёные, с красными, оранжевыми и ещё зелёными ягодами. А выше, на ровной площадке у вершины холма, стоял дом.
Двухэтажный. С арочными окнами, широкой террасой, колоннами и крышей из терракотовой черепицы. В его облике было что-то старое итальянское — я узнала это по книгам об архитектуре, которые когда-то листала просто для удовольствия. Лепнина, медальоны на фасаде, мягкие линии. Дом выглядел так, будто прожил здесь не меньше века, но при этом был ухоженным и свежим: белые стены, чистые проёмы, современные стеклопакеты в старых арках.
Сергей остановил джип и повернулся ко мне:
— Ну? Что скажешь?
Я не ответила. Не потому что не хотела — не смогла. Воздух будто застрял в груди. Я смотрела на склон, на деревья, на кофейные кусты, на этот дом, и вдруг подумала о бабушке. О её огороде в Полтаве, о грядках, теплице, рассаде на подоконнике, о её упрямой любви к земле. И почему-то была уверена: это она бы поняла. Именно это. Она бы кивнула и сказала, что здесь всё правильно.
— Это… — я сглотнула. — Сергей, это правда? Всё настоящее?
— Настоящее, — он улыбнулся. — Пойдём. Покажу.
Мы вышли из машины. Сергей повёл меня по узкой тропинке между рядами махагони. Под деревьями сразу стало прохладнее — градусов на пять, не меньше. Солнце оставалось где-то наверху, разбивалось о листву, а внизу воздух был мягким и влажным. Кофейные кусты росли ровно, словно их выстроили по линейке. Листья блестели тёмной зеленью, между ними висели ягоды — от бледно-зелёных до насыщенно-красных, почти винных.
Сергей сорвал одну спелую ягоду и протянул мне.
— Попробуй. Только не кусай сильно. Сними кожицу.
Я осторожно поддела тонкую красную кожицу ногтем. Внутри оказались два светло-зелёных гладких зёрнышка, влажные и плотные. Я положила одно в рот. Вкус оказался неожиданным: кисло-сладкий, немного терпкий, с лёгким цветочным оттенком. Совсем не кофе в привычном понимании. Настоящая ягода.
— На кофе вообще не похоже, — призналась я.
— А это он и есть, — сказал Сергей. — Просто мы обычно думаем о зёрнах и забываем, что кофе сначала был плодом.
Потом он стал показывать мне всё остальное. А я шла следом с камерой и почти не опускала её. Хотелось снять каждую деталь, потому что казалось: если я хоть на секунду отвернусь, что-нибудь важное ускользнёт.
На южном склоне стояли солнечные панели — длинные ряды тёмно-синих пластин, блестящих под светом. Рядом возвышались два невысоких ветрогенератора с тонкими лопастями. Они вращались медленно, будто лениво, но не останавливались.
— Мы почти полностью живём на возобновляемой энергии, — объяснил Сергей. — Здесь солнца хватает по двенадцать часов в день, а ветер с гор спускается почти постоянно. Кофе сушим на солнце, воду греем солнцем, дом работает от солнца и ветра. Всё просто. А всё хорошее обычно простое.
У самого дома был бассейн — небольшой, выложенный плиткой ручной работы. Голубые и бирюзовые квадраты мерцали под водой, как кусочки неба. Вода оказалась тёплой: за день солнце прогревало её почти до температуры ванны. Чуть дальше находился пруд побольше, по краям заросший камышом и травой.
— Там тилапия, — сказал Сергей. — Растёт почти сама. Кормлю немного. Когда нужно — ловлю на ужин.
Потом была конюшня. Небольшая, деревянная, всего на четыре стойла. Четыре лошади: две креольские, одна андалузская кобыла и один метис, которого Сергей когда-то нашёл жеребёнком у дороги и выходил. Андалузская кобыла, тёмно-гнедая, с длинной гривой, вытянула морду, фыркнула мне в ладонь, и я не удержалась — засмеялась. Провела рукой по её шее. Кожа была бархатистой и тёплой, а под ней мягко перекатывались мышцы, будто живая вода.
Пасека располагалась в тени деревьев. Белые ульи стояли ровными рядами, вокруг них гудели пчёлы — низко, слитно, спокойно, словно огромный хор, который никогда не умолкает.
— Тут всё цветёт почти круглый год, — сказал Сергей. — Пчёлам работы хватает. Мёд получается фруктовый, чуть с горчинкой. Попробуешь — потом магазинный покупать не захочешь.
Ниже дома, на лугу, паслись овцы — несколько десятков белых и бурых пятен на зелёном фоне. Под деревом сидел пастух, пожилой мужчина по имени Вадим. Он смотрел за стадом с таким невозмутимым спокойствием, будто знал какой-то главный секрет жизни и давно перестал торопиться.
Рядом с домом оказалась сыроварня — маленькое чистое помещение с белой плиткой на стенах и медными котлами. Сергей рассказал, что делает моцареллу и рикотту из овечьего молока. Позже он действительно показал мне процесс: молоко нагревалось, добавлялась закваска, потом фермент, потом массу нужно было вымешивать руками — горячими, быстрыми движениями, растягивать и складывать, пока сыр не становился упругим и гладким, почти как тесто.
Я попробовала свежую моцареллу. Она была ещё тёплая, нежная, с привкусом трав и молока. Я закрыла глаза. И почему-то сразу подумала: Андрей наверняка сказал бы, что я опять ведусь на красивую картинку и строю наивные фантазии. Раньше от такой мысли мне стало бы больно. Теперь — абсолютно всё равно.
А потом Сергей, будто между прочим, произнёс:
— Есть ещё одна вещь. Завтра покажу. В порту, минут двадцать на машине.
— Что за вещь?
— Яхта.
Я повернулась к нему, не уверенная, что правильно расслышала.
— У тебя есть яхта?
— Подержанная, — он поднял палец, словно заранее просил не преувеличивать. — Но надёжная. Для дальних переходов. Купил три года назад, восстановил почти с нуля. Ходил по Карибскому морю, вокруг Южной Америки. Один раз пересёк Атлантику. Если захочешь, завтра съездим, покажу.
Я стояла на террасе с камерой в руках, с кусочком овечьего сыра во рту, передо мной расстилались кофейные ряды, горы, деревья и облака внизу, в долине. И всё это было настолько невероятным, что я наконец поняла: должна спросить прямо.