Мы стояли у кассы в большом магазине товаров для дома. Виктор держал в руках лейку для душа — обычную, пластиковую, с несколькими режимами подачи воды.
– Давай по-честному, – сказал он серьёзно. – Всё пополам.
Я рассмеялась вначале, но потом заметила его напряжённое лицо: губы сжаты в тонкую линию, небольшая родинка над верхней губой слегка подрагивает — верный признак волнения. Стало ясно: он не шутит. Это было начало конца нашего совместного быта, хотя тогда я ещё не понимала всей глубины происходящего.
Квартира, где мы жили, принадлежала мне полностью. Я приобрела её несколько лет назад, ещё до встречи с Виктором, взяла ипотеку и несколько лет выплачивала кредит, отказывая себе во многом. Каждый уголок был выстраданным: от тёплого пола в коридоре до уютных полок на кухне. Виктор появился позже. Его прошлая жизнь была типичной историей: он жил с другой женщиной, строил для неё загородный дом своими руками — возводил стены, укладывал крышу, устанавливал окна, клал плитку. Сам выбирал материалы, сам таскал тяжёлые мешки. Она решала, он исполнял и оплачивал.
А потом она встретила кого-то моложе и просто выставила его за дверь. Он пришёл ко мне с одним большим чемоданом и огромным телевизором с плоским экраном — его единственной ценной вещью. Мы еле втащили эту громадину в прихожую. Расписались мы довольно быстро. Мне казалось, что после такого опыта он будет особенно ценить стабильность, меня и то пространство, которое я ему предложила.
Поначалу так и было. Но очень скоро «забота» проявилась в странной форме: он тщательно оберегал именно свой кошелёк. Коммунальные платежи Виктор вносил исправно, это правда. А вот всё остальное — строго пополам. Продукты, бытовая химия, даже мелкий ремонт. Если перегорала лампочка, следовало предложение «скинуться». Я работала кондитером на дому: пекла торты и десерты на заказ. Духовка гудела до глубокой ночи, мука иногда сыпалась на пол, кремы занимали целую полку в холодильнике. Доход был нестабильным, но позволял жить достойно. На свою жизнь. Теперь же выходило, что я должна тянуть ещё и половину его существования.
Шторы в спальне за лето выгорели по краям, приобрели рыжеватый оттенок, словно слегка обожжённые солнцем. Я купила новые — плотные, глубокого тёмно-синего цвета, чтобы утренний свет не мешал отдыхать. Повесила их самостоятельно, пока Виктор был на работе. Он трудился фрезеровщиком на производстве, возвращался обычно к шести вечера, переодевался в свежую рубашку и садился ужинать с видом человека, который весь день выполнял тяжелейшую физическую работу.
В тот вечер он заметил обновку не сразу. Сначала поел, потом включил свой большой телевизор и посмотрел матч. Только лёг в постель, огляделся:
– Новые шторы, да?
– Да, новые, – спокойно ответила я.
Он помолчал, потрогал ткань пальцами, словно оценивал товар на рынке.
– Сколько стоили?
Я назвала сумму. Виктор потянулся к телефону:
– Переведу половину прямо сейчас.
– Подожди. Это шторы в моей спальне, в моей квартире. Зачем делить?
– Елена, я тоже здесь сплю. Общее пространство — общие траты.
Я смотрела на него: аккуратная причёска, родинка, которая снова предательски дрожала. Человек пришёл с чемоданом и телевизором, а теперь учит меня, что мои вещи — общие.
– Шторы мои, окна мои, стены мои. Я покупала, я вешала. Тема закрыта.
Он пожал плечами, ушёл на кухню и начал громко греметь посудой — его обычный способ показать недовольство. Я задернула новые шторы, и в комнате стало приятно темно и спокойно. На кухне тихо бормотало радио. Когда я выключила его, в тишине отпечаталась фраза из передачи: «…партнёрство — это не бухгалтерия, и если один начинает считать каждую копейку…»
Эта фраза засела в голове.
На следующий день в ванной я обнаружила маленький блокнот между зеркалом и стаканом с зубными щётками. Почерк Виктора. Он фиксировал, кто сколько минут провёл под душем, с датами и временем. Я молча положила блокнот на место. А потом достала свой чистый блокнот в клетку и написала на первой странице крупно: «Расходы». Так начался мой учёт.
Лето выдалось жарким и тяжёлым. Заказы на торты шли один за другим: выпускные вечера, юбилеи, дни рождения. Мешки с мукой стояли вдоль стены, аромат ванили пропитал всю квартиру — даже полотенца в ванной пахли сладким кремом. Виктор терпел до первой квитанции за электричество. В конце июня он принёс её на кухню, где остывал свежий бисквит, и ткнул пальцем в сумму:
– Видишь? Это всё твоя духовка. Она жрёт электричество как ненормальная. Я весь день у станка, прихожу домой — а тут свет горит, вытяжка работает, духовка пашет. Почему я должен за это платить?
– Ты живёшь в моей квартире, ешь продукты, купленные на деньги от этих тортов, и теперь жалуешься на мою работу? – спросила я, стараясь сохранять спокойствие.
– Я не про работу. Я про справедливость. Ты платишь больше, я меньше. По-честному.
Слово «справедливость» звучало как прилипшее тесто.
Я не спорила в тот момент. Взяла квитанцию, а вечером, когда Виктор ушёл смотреть телевизор, села с калькулятором, чеками и начала считать всё серьёзно. Каждый расход, каждую копейку.
Моя подруга Мария заглянула в одну из суббот после своей смены. Она работала на железной дороге, была женщиной крепкой, практичной, с короткой стрижкой, которую делала сама. Приносила обычно что-то простое — коробку зефира или фрукты.
– Слушай, у меня первый муж был точно таким, – начала она без предисловий. – Считал каждую мелочь. Пакет молока — и тот в блокноте. Я ему говорю: хватит цирка. А он: это порядок! Потом я поняла простую вещь: если мужчина торгуется с тобой за пакет молока — он тебе не муж. Он сосед по комнате.
Мария моргала быстро, глядя на меня.
– Ты чего побледнела? Я же не про тебя.
Но я уже всё понимала. А через несколько дней позвонила свекровь — энергичная, громкая женщина.
– Приеду в субботу к обеду, посмотрю, как вы устроились.
Свекровь привезла покупной торт в пластиковой упаковке. Поставила его рядом с моим трёхъярусным шедевром с кремом маскарпоне. Посмотрела на мой и сказала:
– Красиво, но мне на диете, лучше попроще.
Я накрыла стол: салаты, горячее, выпечка — всё своими руками. Виктор разлил напитки и сел во главе. Свекровь рядом с ним. За обедом он несколько раз повторил «мы»: «мы обустроились», «мы порядок навели», «мы новые шторы повесили». Я молчала.
После салата свекровь спросила прямо:
– Как у вас с финансами?
Виктор выпрямился, достал кошелёк и при матери отсчитал ровно половину суммы, положив купюры аккуратной стопкой передо мной.
– У нас всё по-честному, мама. Пополам. Никаких обид.
Свекровь кивнула одобрительно:
– Правильно, сынок. Молодец. Хорошо ты здесь устроился. В прошлый раз столько вложил — и ничего. А тут хоть тратиться не надо.
Я держала нож для хлеба. Положила его медленно. Внутри что-то отпустило, как корочка безе после выключенной духовки.
– Раз всё пополам, – сказала я ровным голосом, – давайте действительно всё пополам.
Я принесла свой блокнот и начала читать вслух. Стиральная машина — полностью я. Посудомоечная — я. Утюг, пылесос, постельное бельё, дополнительные продукты, ремонт кондиционера прошлым летом — я внесла большую часть. Виктор сидел красный.
– Ты серьёзно? При маме? – прошипел он.
– Абсолютно серьёзно. При ней.
К весне Виктор собрал вещи. Забрал чемодан и телевизор. На этот раз помог сосед. Он снял небольшую комнату где-то в другом районе. Мария позже рассказывала, что он жалуется знакомым: вторая жена оказалась ещё хуже первой. Что ж, бывшая хотя бы дом получила. А я? Я получила свободу и спокойствие.
Теперь по субботам ко мне заходит Мария с зефиром или фруктами. Я повесила на кухне новые шторы глубокого зелёного цвета. Пеку торты, духовка работает до полуночи, и я больше не переживаю о счетах за свет. Жалею ли я о чём-то? Только о том, что слишком долго терпела эту «честность». Теперь я живу для себя, и это самое правильное решение.