Нет, она, конечно, дремала — обрывками, по часу, по полтора, если повезёт. Тело брало своё, выключалось без спроса, но это было не сном, а мутным провалом, из которого её вырывал старый корабельный будильник. Его когда-то привёз из рейса тесть — массивный, латунный, с сиплым, надрывным звоном.
Анна Ивановна берегла его как память, а теперь он оказался нужен. Раз в два часа. Каждую ночь. Шесть лет подряд.
Шесть лет назад у свекрови случился удар. Тогда Сергей сказал:
— Маму к нам заберём, ты же фельдшер, тебе ведь проще.
Проще.
Это слово Вера ненавидела.
Проще подниматься в три утра. Проще менять простыни и подгузники. Проще колоть лекарства, ставить системы, переворачивать, кормить с ложки, следить, чтобы кожа не пошла язвами. Проще тянуть полторы ставки в поликлинике, потому что деньги нужны, а Серёжа зарабатывает немного. Проще держать весь быт, потому что муж выматывается, а сын Кирилл — подросток, ему учёба важна.
Людмила, сестра Сергея, жила в соседнем подъезде. Через двор, пять минут хода. За шесть лет она ни разу не заменила Веру. Ни на час. Ни на четверть часа. Зато регулярно заходила с проверками.
— Что-то мама бледновата. Ты давление смотрела? А почему форточка закрыта? Ей же воздух нужен!
У Людмилы было давление — нервничать нельзя, врач запретил. А у Веры, выходит, его не существовало. У Веры всё должно было быть в норме: она же медик, ей ведь легче.
Сергей спал ночами, как ребёнок. Ложился в одиннадцать, вставал в семь, уходил на работу. Иногда бросал:
— Ну как там мама?
Вера отвечала:
— Нормально.
Свёкор, покойный Николай Андреевич, был штурманом. В молодости ходил на торговых судах, видел полмира. В квартире до сих пор висели его снимки — молодой, загорелый, в фуражке. На стене — декоративный штурвал. На полке — кораблик в бутылке.
Анна Ивановна в редкие светлые дни рассказывала о нём. Как ждала рейсов, как встречала в порту, как он привозил ей диковинные подарки.
— Коля говорил: самое тяжёлое в море — предутренняя смена. Когда уже почти рассвело, глаза слипаются, а стоять надо. И заменить некому. Это только твоя ноша.
Вера слушала и думала: вот и у неё такая смена. Только без океана, без романтики, без сувениров. Просто бесконечная, изнуряющая, безвыходная служба.
А потом случился тот день.
Анне Ивановне стало плохо — по-настоящему. Скорую вызывали дважды за ночь. Потом ещё раз на следующий день. Вера не спала трое суток. Держалась на кофе и каком-то глухом упрямстве — силы давно закончились.
На четвёртые сутки, когда свекрови стало легче и она задремала, Вера прилегла на диван в гостиной. Просто полежать. Просто закрыть глаза. Просто на минуту.
Она ушла в сон мгновенно — словно провалилась в чёрную яму.
Проснулась от крика.
Людмила стояла над ней, багровая, с дрожащими губами:
— Ты что делаешь?! Мать вся мокрая! Всё протекло! Ты издеваешься над беспомощным человеком?!
Вера села, ещё не понимая, где она. В дверях стоял Кирилл — испуганный. За ним — Сергей. И Сергей молчал. Не вступался. Не говорил, что Вера не спала трое суток. Просто стоял и кивал.
Кивал.
И тут у Веры словно что-то оборвалось. Шесть лет она держалась. Шесть лет тащила. Шесть лет ей намекали, что она делает недостаточно. Шесть лет она жила в доме, где у неё не было права голоса — и ей об этом напоминали при случае.
Она молча поднялась, прошла в прихожую, накинула куртку.
— Кирилл, собирайся.
— Мам, ты куда?
— Собирайся.
Людмила растерялась:
— Ты что, уходишь? А мама? Кто за ней будет?
Вера взглянула на неё. Потом — на Сергея. Молча. Открыла дверь и вышла.
У подруги Иры была крошечная квартира на другом конце города. Тесная, с одной кроватью. Ира тоже работала медиком, когда-то они учились вместе, потом разошлись дороги, но связь не теряли.
Ира сама когда-то несла похожую ношу — ухаживала за отцом. Три года между сменами и бессонными ночами. Похоронила, выплакалась, поседела рано. Но выдержала.
Она открыла дверь, посмотрела на Веру — и всё поняла без слов.
— Заходите. Кириллу раскладушку поставлю.
Вера отключила телефон. Объяснения подождут.
Первый день она просто спала. Проваливалась, всплывала, снова засыпала. Тело забирало своё — всё, что недодали за шесть лет.
На второй день Ира сказала:
— Твой Серёжа телефон разрывает. Мне даже на работу звонил. Говорит, мама плачет, тебя зовёт.
— Пусть зовёт.
— Я так ему и сказала — мол, ничего не знаю.
На третий день Ира вернулась мрачная:
— Людмилу с кризом в больницу увезли.
Вера промолчала. Даже не удивилась.
— Две ночи она у матери посидела. Две. А ты — шесть лет.
Вечером позвонили в дверь. Ира открыла. Вера услышала голос Сергея — тихий, непривычный.
— Пожалуйста, поговори со мной. Я не справляюсь.
Вера вышла. Сергей стоял сгорбленный, с покрасневшими глазами.
— Вер, вернись… Я правда не тяну.
— Я тянула шесть лет.
— Я понял. Теперь понял.
— Что именно?
Он помолчал. Потом выдохнул:
— Я не знал, что это так. Каждые два часа… Я на вторую ночь думал, не выдержу.
Вера смотрела на него спокойно. Без злости. Без жалости. Отстранённо.
— Серёж, я не обслуживающий персонал. Не сиделка. Не бесплатное приложение.
— Я знаю.
— Нет. Ты думал, что мне легче. Потому что я медик? Потому что я женщина? Потому что мне некуда деваться — квартира ведь на твою мать записана?
Он дёрнулся. Попала.
— Мама хочет с тобой поговорить. Очень.
Вера вернулась на следующий день. Не потому что простила. До этого было далеко. Вернулась, потому что Анна Ивановна действительно попросила. А за шесть лет она не просила ни разу.
Свекровь лежала бледная, слабая, но с ясным взглядом.
— Верочка, присядь.
Анна Ивановна сжала её руку холодными пальцами.
— Я всё слышала. Как Люда кричала. Как Серёжа молчал. Лежу — а думаю.
— Вам нельзя волноваться.
— Дай договорю. Коля говорил: на смене человека видно насквозь. Кто выдержал — тот настоящий. Ты, Верочка, настоящий человек. А мои — нет.
В горле у Веры встал ком.
— Квартира после меня будет твоя. Я им сказала. Пусть попробуют возразить.
— Не надо, я не из-за этого.
— Знаю. Потому и тебе.
Жизнь не перевернулась сразу. Но что-то сдвинулось.
Сергей теперь дежурил два раза в неделю. Сам. Неловко, с вопросами и звонками:
«А так дышать — нормально?»
«А это до еды или после?»
Но сидел.
Людмила после больницы исчезла. Приходила редко, ненадолго, говорила о своём давлении. Про Веру больше не вспоминала.
Однажды под утро Вера проснулась сама — по привычке. Тело помнило годы тревоги.
Она заглянула в комнату.
У кровати сидел Сергей. Клевал носом, но сидел. Держал смену.
Анна Ивановна не спала.
— Теперь и ты понял, — прошептала она. — Как это — стоять, когда хочется лечь.
Сергей поднял глаза, увидел Веру. Она ничего не сказала. Только кивнула и ушла.
За окном светлело. Наступало обычное утро.
Но самая тяжёлая вахта, кажется, закончилась. Теперь её несли по очереди.