Марина одна погасила огоньки на праздничном пироге. Накануне она сервировала ужин на четверых, расставила бокалы, подожгла свечи и с удовлетворением оглядела стол.
— Великолепно, — произнесла она тихо.
Но напротив нее пустовали стулья. Муж Марины, Сергей, с рассвета отправился на озеро. Вечером она напомнила ему о своем празднике, он молча согласился, а утром схватил снасти и бросил на ходу:
— К ночи буду. Может, что-нибудь захвачу. — И скрылся за дверью.
Сын Артём переслал картинку с десертом и подписью «Поздравляю». Ни строчки лично от себя. Дочь Кира вовсе проигнорировала дату.
Марина сидела среди тарелок и всматривалась в три незанятых места. На колени к ней вскочила кошка Муся и тихо заурчала. Марина провела рукой по ее спине и подумала, что, пожалуй, только это пушистое создание проявляет к ней настоящую привязанность.
Ей вспомнилась заметка о фоновом рисунке на стенах — о том, как можно годами быть рядом, делать бесконечно много, пока тебя перестают различать, словно часть интерьера.
Она перевела взгляд на стену с мелкими цветами. Эти обои они наклеивали с Сергеем почти три десятилетия назад. Тогда Марина ждала ребенка, у нее темнело в глазах от усталости, а Сергей раздражался из-за ее медлительности. Она торопилась, несмотря на слабость.
Столько лет она смотрела на этот узор и не замечала его. Видимо, так же ее воспринимали родные.
Свечи почти догорели, крем расплавился. Марина потушила огоньки одним дыханием, даже ничего не загадав.
Утром она поднялась раньше обычного. Сергей крепко спал — вернулся глубокой ночью, без улова, пах пивом. Марина не стала его тревожить. Она вынула дорожный чемодан и аккуратно уложила туда одежду.
Муся наблюдала настороженно. Когда хозяйка поставила переноску, кошка сама забралась внутрь.
— Молодец, — шепнула Марина.
На столе осталась короткая записка: «Я уехала. Займусь своими делами».
Полгода назад умерла ее бабушка и оставила внучке квартиру. Семье Марина об этом не рассказывала. Она спустилась во двор, вызвала машину и, когда автомобиль тронулся, впервые за долгое время глубоко вдохнула.
В бабушкиной квартире она распахнула окно и выпустила Мусю. Та обошла комнаты и устроилась на подоконнике возле герани.
Марина заварила кофе и вышла на лоджию. Закат заливал дома теплым светом. Она подумала, что именно так и следует существовать — без бесконечного списка обязанностей и чувства долга перед всеми.
Телефон молчал.
Она позволила себе безделье, потом навела порядок, сходила в супермаркет и приготовила ужин только для себя.
Прошло несколько суток.
Марина посещала работу, а по вечерам исследовала район, где раньше бывала редко. Однажды она зашла в маленькое кафе, заказала капучино и слойку, наблюдала за людьми за стеклом.
Никто ее не разыскивал.
К концу недели она поймала себя на том, что постоянно проверяет экран. Но сообщений не появлялось.
Спустя пару дней ей позвонила Нина — бывшая сослуживица, когда-то решившаяся на развод и вырастившая дочь самостоятельно.
— Ну как ты? — спросила Нина, знавшая о ее поступке.
— Непривычно, — призналась Марина.
— Потерпишь, потом станет легче, — ответила та уверенно.
Вскоре пришло сообщение от Сергея: он попросил перевести деньги на телефон и поинтересовался, когда она возвратится. Марина прочла и оставила без ответа.
Позже написал Артём — спросил, можно ли привезти рубашки на стирку. Она проигнорировала и это. Парень жил отдельно, но продолжал пользоваться маминым бытом.
Затем позвонила Кира.
— Мам, что ты устроила? — возмущалась дочь. — Папа сказал, ты уехала. Это несерьезно. Что люди подумают? Перезвони.
Марина усмехнулась. Оказывается, в ее возрасте запрещено стремиться к счастью — можно лишь быть «узором».
Она не перезвонила.
На десятый день уединения Марина проснулась с ощущением правильности происходящего. Она лежала, слушала мурлыканье Муси и думала: так начинается иная глава.
Но утром раздался настойчивый звонок. На экране — имя Киры.
— Мама! — голос дрожал. — Папе плохо. Его увезли врачи. Сердце… Он в реанимации. Приезжай!
Марина опустила телефон и застыла. В памяти всплыли годы совместной жизни, три пустых стула, безликие поздравления.
Если она вернется — все повторится. Если нет — сможет ли она жить с этим?
Через несколько минут она начала одеваться.
У дверей отделения Кира бросилась к ней.
— Мам, хорошо, что ты пришла!
Артём стоял в стороне. Врач сообщил: у Сергея инфаркт средней тяжести, состояние стабилизировали, впереди длительный уход.
Марина записала рекомендации и вернулась к детям.
— Ты же поедешь домой? — с надеждой спросила Кира.
— Нет, — спокойно ответила Марина.
— Как нет? — растерялся Артём. — Это твой долг!
Марина посмотрела на сына и вспомнила бессонные ночи, заботы, помощь с жильем, выглаженные рубашки.
— Я оплачу сиделку на месяц, — сказала она. — Дальше решайте сами. Я больше не ваша нянька.
В ее голосе не было ни злости, ни сожаления — только усталость.
— Я была рядом почти тридцать лет. Теперь достаточно.
Она развернулась и ушла.
Через две недели Марина сидела у окна с чашкой кофе. Муся спала клубком, герань цвела. Сиделка заботилась о Сергее, врачи отмечали улучшения.
Дети обижались и называли мать черствой.
Марина не оправдывалась. Она размышляла о прошлом спокойно, словно наблюдая со стороны. Когда она перестала замечать себя? Когда отказалась от собственных желаний?
Ответ был уже не так важен. Важно было то, что происходило теперь.