— Сама напросилась! Усвоила?! — голос Людмилы хлестнул по кухне, как удар ремня. Он разрезал утреннюю тишину и переломил мою жизнь надвое.
— Мам, я больше не выдерживаю! — сипло бросил Андрей. — Пусть убирается! Пусть исчезнет отсюда!
Я стояла у мойки, сжимая в руках серое, выцветшее полотенце. Оно было влажным и скомканным, как и моя жизнь в этом доме. Никогда прежде я не чувствовала себя такой чужой, такой ненужной. В воздухе стоял запах переваренной капусты, вперемешку с чем-то едким, злобным.
— Куда ж я пойду? — я попыталась изобразить иронию, но получился лишь хрип. — В мою квартиру ты меня не пустишь. Я ведь твоя жена…
Андрей скользнул по мне взглядом, словно боялся задержаться.
Есть мгновения, которые делят судьбу. Утренняя вспышка стала трещиной, расколовшей нашу иллюзию на куски. До этого я шла по тонкому канату — одно неловкое слово, одна неправильно поставленная кружка, и в лицо летело ледяное «ненавижу».
Но в тот день всё было иначе. Тогда я ещё держалась за слабые оправдания: «Он устал…», «Сложный период…», «У всех бывает…».
А они, как оказалось, уже давно не ждали, что я решу иначе.
— Ну и что теперь, Лена? — резко бросил Андрей, раскалывая яйца о край сковороды. Хруст скорлупы прозвучал, как выстрел. — Опять молчать будешь?
Людмила подошла сзади и вонзила палец мне в плечо, словно хотела оставить синяк.
— Бездарь… только всем нервы треплешь…
Я сжалась. В висках загудело, перекрывая всё вокруг.
— Перестаньте… — сорвался у меня тихий шепот. — Прошу вас…
— Устала она! — взвизгнула Людмила, резко крутанувшись так, что стул покачнулся. — Три месяца сидела у нас — и спасибо не сказала! Жрёт, как барыня на курорте! А у себя дома, небось, мамочку ублажала? Я таких, как ты, десятками перевидала!
— Хватит уже, — пробормотал Андрей, даже не повернувшись. Но мать захлёбывалась злостью.
Воздух сгустился, как пар над чайником. Давление росло, пока крышку не сорвало.
Первый удар пришёлся по лицу — резкая, обжигающая ладонь. Я замерла, не сразу осознавая, как кожа горит.
Взгляд зацепился за подоконник. Там валялся старый лимон — сморщенный, выжатый до последней капли. Я чувствовала себя такой же — пустой.
Людмила не могла остановиться.
— Думала, выйдешь замуж — и сложишь лапки? — она трясла меня за плечи, задыхаясь от ярости. — Посмотри на себя! Жалкая! Мне тут дом тянуть, а ты — на шее!
Андрей стоял неподвижно, с застывшим, каменным лицом.
— Андрей?.. — позвала я осипшим голосом.
Он вздрогнул, медленно повернулся. Белый, как мел, взгляд пустой.
— Мам, оставь… — выдохнул он.
Сделал шаг ко мне — не чтобы защитить, а чтобы оттолкнуть.
— Убирайся. Слышишь? Уходи.
Голос его стал чужим, ледяным. Руки — холодные, как у мертвеца.
Я попятилась к стене. Внутри всё застыло. Ни слёз, ни крика — лишь пустота.
Они нависли надо мной, словно два урагана, обдавая меня криками и толчками. Плитка холодила спину, под пальцами скользили жирные пятна вчерашней жареной рыбы.
Я вцепилась в юбку, не чувствуя лица. Голоса звучали будто из подвала. Сначала не было сил ни подняться, ни возразить.
— Да кому ты нужна, а? — хрипела Людмила. — Всё сама заслужила!
— Хватит… — попыталась я выкрикнуть. — Остановитесь, вы же люди…
Но они не слышали.
Время тянулось густой смолой. Кровь запеклась на губе, дыхание рвалось. Я не помню, как поднялась — просто старалась идти, не упасть, не думать о завтра. Кухня расплывалась, стулья двоились, стены шевелились, будто в дурном сне.
Босиком, с растрёпанными волосами и пустым сердцем, я вышла в коридор.
Холод стен прижал, будто сама квартира отталкивала меня.
“К кому?.. К кому я теперь пойду?”
В голове всплыл забытый номер — «Отец». Тот, что звонит только по праздникам. Но звонить ему я не смогла. Пальцы сами набрали другой — Оле, подруге со школы.
Она ответила сразу.
— Лена?! Что с тобой?
— Нет времени… — я едва шептала. — Мне… очень плохо. Здесь…
Слова застряли.
— Я вызываю полицию! — резко сказала Оля. В её голосе я услышала спасение.
Минуты ползли, как улитки по битому стеклу. Подъезд наполнился чужими голосами, запахом порошка и старого железа.
Я смотрела сквозь мутное стекло двери на часы — десять утра. А день уже выпит до дна. Как горькая настойка.
Я стояла, пока не приехали они.
Два полицейских вошли с равнодушными лицами, будто такие истории для них — рутина.
— Вызов на домашнее… — пробормотала молодая участковая с яркой помадой. — Прошу вас, успокойтесь.
— Их двое было… — хрипела я, задыхаясь от рыданий.
— Вам нужно пройти в отделение и всё рассказать, — мягко, но твёрдо сказала она.
Вечером, когда за окном темнело, их шаги снова прозвучали в прихожей — тяжёлые, уверенные. Полицейские вошли, как тени из кошмара.
Андрей с матерью встретили их вымученными улыбками.
— Что вам надо? — прошипела Людмила. — Мы всё уладили. Сами разберёмся!
— Это не её вина… — пробормотал Андрей, отводя глаза.
— Так, без цирка, — отрезал один из полицейских, заглянув в блокнот. — У меня всё записано.
Людмила побагровела:
— У нас семья! Мы сами решим!
— Сами уже не выйдет, — холодно сказал второй. — За побои будете отвечать.
Я сидела в коридоре, свернувшись на коврике, где вчера ещё с глупой улыбкой расчёсывала ему волосы. Всё казалось чужим, липким. А внутри — осколки.
Когда их уводили, Андрей бросил на меня короткий взгляд. Ждал, что я снова скажу привычное «я тебя люблю»? Но во мне уже ничего не осталось.
Голос Людмилы звучал, как яд:
— Позорница! Предательница! Змея!
Я молчала. Не осталось сил даже ненавидеть.
Поздней ночью Оля принесла мне куртку и тёплую булочку с изюмом.
Я сидела в холодном кресле полицейского участка, чувствуя себя пустой бутылкой.
— Лена, — Оля обняла меня крепко, словно боялась, что я рассыплюсь. — Возвращаться нельзя. Теперь только вперёд.
— Я не умею… — прошептала я сквозь слёзы.
— Умеешь. Обязательно умеешь.
Она держала меня долго. Так долго, как меня никто не обнимал.
Дальше всё смешалось в липкую череду дней.
Больничная палата с унылыми зелёными стенами. Медсестры с усталыми лицами и холодными руками. Их голоса — будто далёкий шум прибоя, лишённый тепла.
Меня переодевали чужие женщины, задавали вопросы люди в форме. Каждый день — одно и то же:
— Их было двое?
— Били?
— Унижали?
Я отвечала бесконечным «Да… Да… Да». Голова кружилась от этого заезженного «да».
Я ловила каждый звук шагов в коридоре, знала по голосу всех дежурных сестёр. Они предлагали чай, пахнущий плесенью, но я всё равно пила — лишь бы чувствовать себя живой.
Иногда в памяти всплывала кухня: тусклый свет лампы, нелепая магнитная овечка на холодильнике, жирные пятна на плитке. Казалось, это было не со мной, а с какой-то другой женщиной.
Потом — суды. Запах дешёвых конфет, горький кофе в пластиковых стаканчиках. Андрей и Людмила в зале — чужие, холодные. Адвокат с блестящими очками и ледяным взглядом.
Психолог говорил медленно, будто выговаривая диагноз, тяжёлый, как камень:
— У вас явная посттравматическая реакция…
Слёзы высохли. Память размывалась, будто я смотрела старый чёрно-белый фильм. Я всё ждала — вот войдёт Андрей, упадёт на колени, прошепчет: «Прости… Я понял, что превращаюсь в неё…». Но дверь оставалась закрытой.
Он бормотал что-то невнятное, жалкое — «устал», «спровоцировали». А мать вторила, ядовитая: «Сама виновата! Избаловала!»
Им дали смешной срок — условно. Чтобы «не разрушить семью».
А мне было уже безразлично. Главное — мост сожжён.
Дальше началось мучительное восстановление. Пять адресов. Три работы. Шесть попыток подстроить себя под новый мир. Иногда чужие люди протягивали руку помощи. Их доброта обжигала, делала боль ещё сильнее.
Иногда я сидела у окна и смотрела, как дети носятся по двору. Слышала отголоски прошлого — будто всё ещё крики, удары, мат.
Но только спустя два года я поняла — выжила не просто так.
Потому что если самые близкие предали и ударили, однажды ты всё равно спасёшь саму себя.