Марина захлопнула дверцу машины и бросила взгляд на часы — почти половина второго. Она решила заехать домой ненадолго: нужно было забрать документы для бухгалтерии и сразу ехать в офис.
Они с Ильёй уже второй год пытались стать родителями. Но попытки заканчивались ничем. Месяц назад они прошли полное обследование — и результаты оказались тяжёлыми. У Ильи обнаружились серьёзные проблемы со здоровьем, и естественное зачатие было практически исключено.
Доктор предложил ЭКО с донорским материалом. Сказал, что шанс всё же есть, но начинать стоит как можно скорее.
Они решили никому не рассказывать. Особенно — матери Ильи.
Вера Павловна последние два года при каждой встрече обязательно заводила разговор о внуках.
— Ну когда уже? Вам скоро тридцать пять, потом будет сложнее.
— У Светкиной дочери уже двое детей, а вы всё откладываете.
— Марин, ты вся в карьере, понимаю… но время-то идёт.
Марина терпела молча. Илья либо отмалчивался, либо переводил разговор на другое.
Сказать правду означало услышать бесконечные советы про травы, «проверенных целителей» и самое страшное — жалость. Илья не хотел, чтобы мать знала о диагнозе. Марина его понимала.
Она поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь квартиры — и застыла на месте.
В прихожей стояла сумка свекрови. Узнаваемая чёрная сумка с цветочным рисунком.
Марину словно сжало изнутри.
Она осторожно прошла в гостиную. На журнальном столике лежали документы из клиники — те самые, которые она утром не успела убрать.
Анализы Ильи. Заключение врача. Распечатка предварительного протокола ЭКО. Всё с печатями, медицинскими терминами и подробностями.
Бумаги были сдвинуты, будто кто-то их перелистывал.
— Вера Павловна? — позвала Марина, стараясь говорить спокойно.
Из кухни вышла свекровь. Лицо было бледным, губы плотно сжаты. В руках она держала пирог на блюде, прикрытый салфеткой.
— Марина… — голос звучал непривычно тихо. — Я принесла вам пирог. С капустой. Дверь открыла своим ключом… думала, вас нет дома.
Марина медленно подошла к столику и посмотрела на бумаги.
Свекровь проследила за её взглядом и тут же отвела глаза.
— Это… что такое? — спросила она, хотя по выражению лица было ясно: ответ она уже знает.
Марина собрала документы в стопку.
— Вера Павловна, это личное. Не для чужих глаз.
— Я видела… — голос свекрови дрогнул. — Там написано про Илью. Про его диагноз.
Марина подняла взгляд.
— Вы читали.
— Они лежали на виду! — свекровь поставила пирог на стол, руки у неё дрожали. — Я вошла, увидела бумаги, подумала — счета или что-то важное… А там…
Она запнулась.
— Там написано, что у моего сына бесплодие. Что вам нужно ЭКО. И вы мне ничего не сказали.
Марина опустилась на диван, положив документы рядом.
— Потому что это не ваше решение.
— Как это не моё?! — голос свекрови сорвался. — Это мой сын! У него проблемы, а вы молчите!
— Мы не хотели, чтобы кто-то знал. Особенно вы.
— Почему особенно я? Я что, посторонняя?!
Марина заговорила медленно, подбирая слова:
— Потому что два года вы спрашивали про детей так, будто виновата я. Намекали, что я тяну время, что я карьеристка, что я не хочу рожать.
А теперь вы узнали правду. И что дальше?
Вера Павловна опустилась на край дивана, будто ноги перестали держать.
— Я думала… это ты не хочешь. Илья всегда мечтал о семье… Я была уверена, что проблема в тебе.
— Вот именно, — тихо сказала Марина. — Вы решили заранее. И каждый раз давили на меня своими вопросами.
— Но я не знала… — в глазах свекрови блеснули слёзы. — Если бы я знала, я бы никогда…
— Именно поэтому мы и молчали, — перебила Марина. — Мы не хотели жалости. Не хотели советов. Не хотели, чтобы наша боль стала темой для обсуждений.
Разговор этот растянулся почти на неделю.
Вера Павловна плакала, обижалась, говорила, что её вычеркивают из жизни сына. Илья пытался объяснить, уговаривал, просил понять, что дело не в ненависти и не в отдалении, а в необходимости сохранить границы.
Но для неё это звучало иначе.
Она повторяла одно и то же:
— Я же мать… я имею право быть рядом…
Илья устало отвечал:
— Мам, рядом — не значит внутри нашей квартиры без предупреждения. Рядом — не значит читать то, что тебе не предназначено.
В конце концов она вернула ключи.
Положила их на стол, как будто это был приговор, и сказала дрожащим голосом:
— Значит, я теперь чужая. Узнала правду о сыне — и меня за это наказали.
Марина молчала. Ей хотелось возразить, но она понимала: сейчас любые слова будут восприняты как удар.
С тех пор отношения стали прохладными.
Вера Павловна приходила только по приглашению, но каждый визит сопровождался тяжёлыми вздохами и фразами, сказанными вроде бы невзначай:
— Раньше у меня были ключи, я могла помочь…
— А теперь вы держите меня как постороннюю…
— Ну да, теперь без разрешения шагу нельзя…
Марина снова терпела молча.
Она понимала: даже если бы в тот день документы не лежали на столе, всё равно рано или поздно случилось бы что-то подобное.
Потому что проблема была не в бумагах.
Проблема была глубже.
В отсутствии уважения к чужой жизни.
К праву семьи иметь личное пространство.
К тому, что даже близкие люди не имеют права входить без стука — ни в квартиру, ни в боль, ни в тайну.
Тайна раскрылась случайно.
Но причина была вовсе не случайной.