С утра, пока Ирина нарезала сыр для бутербродов, лезвие ножа ускользнуло и болезненно чиркнуло по её указательному пальцу. На коже выступила ало-яркая капля, и Ирина застыла, всматриваясь в неё со странным облегчением. Вот оно — вещественное доказательство той боли, что гудела внутри годами. Она поняла: сегодняшний выход в парк с Валерией Семёновной завершится кровью. Самой настоящей.
Она подставила палец под холодную воду, глядя в окно, где безмятежное летнее солнце разливалось по двору. День будто просился быть лёгким… а им предстояло провести его с Валерией Семёновной. И с Кирой — её драгоценной племянницей, маленькой фавориткой, которую требовалось возносить и осыпать сладостями. Всегда — в отличие от её собственной Таси.
— Мам, можно я возьму самокат? — донеслось из гостиной.
— Нет, зайчик. Мы же идём в парк с бабушкой. Там толкучка.
— А почему Кире можно всё, а мне — нельзя? — тихо вымолвила Тася, входя на кухню.
Ирина сжала полотенце. Этот вопрос висел в воздухе острым клинком. Почему Кире — можно? Почему Валерии Семёновне — можно? Почему Роману — можно? А ей, Ирине, и её дочери — нет?
Нет — возражать, уставать, мечтать о своём.
— Потому что у нас — другие правила, — выдохнула она, гладя дочь по голове. — И они — верные.
Дверь приоткрылась — вошёл Роман. Уже собранный, бодрый, словно день обещал ему одно удовольствие. Дошёл до кофемашины, не удостоив жену взглядом.
— Ты всё ещё копаешься? Нам пора. Валерия Семёновна с Кирой уже подошли к фонтану, я предупредил, чтобы не задерживали нас.
— «Валерия Семёновна»… — глухо повторила Ирина. — А у меня для неё даже имени нет. Я — просто «она» или «твоя».
— Ир, не начинай, — Роман пригубил кофе. — Прекрати драматизировать. Мама хочет пообщаться с внучкой.
— С КАКОЙ? — вырвалось у Ирины.
Он бросил на неё взгляд. Раздражённый. Тот самый, что говорил: «Опять твои выдумки». Этим взглядом он стирал всё — её усталость, её обиды, её право на чувства.
— Не делай из ничего трагедию. Мама помогает — Киру на выходные забрала, чтобы сестра передохнула. Успокойся, наконец.
«Успокойся». Самое ненавистное слово её жизни. Приговор. Смысл которого: «Замолкни. Замри. Вытерпи».
Парк встретил их шумом и солнцем. Валерия Семёновна, увидев их, расплылась в улыбке — адресованной, конечно, Кире, которая тут же повисла на руке Романа.
— Ромочка, глянь, как я качалась! Выше всех!
— Умница, наша девочка, — свекровь потрепала племянницу по голове, затем смерила Ирину взглядом. — А ты, Ирина, какая-то бледная. Не отсыпаешься, поди. За собой следить надо. Мужу быть украшением.
Ирина промолчала. Она удерживала за руку Тасю, которая жалась к ней и слушала, как ледяная волна «одобрения» течёт от бабушки в одну-единственную сторону.
Они двинулись по аллее. Роман с Валерией Семёновной вели Киру вперёд, показывая белок. Ирина с дочкой — позади. Две пары: одна — нарядная, другая — ускользающая в тень.
— Мам, я тоже хочу к белкам, — прошептала Тася.
— Иди, котёнок.
— Мне страшно.
Эти слова пронзили Ирину насквозь. Страшно. Её дочь боялась подойти к собственному отцу и бабушке — потому что там была Кира. Потому что ей там не было места.
Они подошли к киоску с мороженым. Дети заворожённо замерли.
— Ох, какое аппетитное! — всплеснула Валерия Семёновна. — Всё как в детстве! Ромочка, купи нашей Кирочке, она сегодня такая молодец, на всех каруселях проехалась!
Роман уже доставал кошелёк. Кира выбирала вкус.
Свекровь обернулась к Ирине. Её взгляд был полон непоколебимого убеждения: она решает, кто достоин маленькой радости.
И прозвучала фраза, от которой воздух сжался:
— Моей племяннице пломбир возьми. А своим — не надо.
Роман замер с кошельком. Кира — с приоткрытым ртом. Тася — с угасающей надеждой. Ирина — с ноющей под пластырем утренней раной.
«Своих». Это слово упало, как камень, разделив мир. И её дочь оказалась по другую сторону.
Роман ничего не сказал. Лишь неловко взглянул на мать — и потянулся за одним стаканчиком. Одним.
В Ирине что-то хрустнуло. Окончательно. Многолетняя боль уплотнилась, стала льдом, что не ломается.
Ирина присела перед Тасей, глядя ей прямо в глаза:
— Не бойся. Нам больше незачем бояться.
Встала. Посмотрела на свекровь. Холодно, ровно — как смотрят, когда битва уже проиграна кем-то другим.
— Валерия, — сказала она, и свекровь вздрогнула. — Идите с Кирой. Наслаждайтесь вашим мороженым. А мы с моей дочерью пойдём своей дорогой.
Слово «моей» отрезало всё лишнее.
Она повернулась к супругу:
— Роман, ключи от машины. Тася вымоталась. Мы едем домой.
— Ты… что ты устроила?.. — забормотал он.
— Ключи, — повторила она ровно.
Он протянул связку.
Ирина взяла дочь за руку — и пошла прочь.
Мимо мороженого.
Мимо свекрови.
Мимо мужа, который так и не сумел защитить свою семью.
Прочь из этой лжи и унижения.
Тяжёлый плащ восьми лет упал с плеч.
Дома гнетущая тишина встретила их. Они помыли руки, устроили Тасю с мультиками. Ирина ощущала внутри ту самую ледяную крепость — непоколебимую.
Телефон вибрировал:
«Ира, ты чокнулась?!»
«Верни машину!»
«Мама в шоке! Из-за какого-то мороженого!»
Она выключила аппарат. Ей было всё равно.
Но фраза «моей племяннице» царапала внутри. Слишком яростная привязанность… неестественная.
Ирина застыла. Догадка полоснула сознание. Она набрала МАРИНУ — свою мать.
— Мам… скажи честно… тебе никогда не казалось, что Валерия Семёновна относится к Кире… как мать?
На том конце наступила тяжесть.
— Иришка… — наконец выдохнула Марина. — Господи… Я думала, ты знаешь. Все знают. Кроме тебя и, кажется, Романа.
— Что… знают?
— Кира — её дочь. Родная. От того художника, с которым у неё был роман, пока её муж ещё был жив. Родила, прятать стыдно — вот и отдала сестре… А сама опекает. Все родственники Романа в курсе. Я думала, ты давно догадалась.
Мир перевернулся. И стал пугающе ясным.
Ирина уже не злилась. Просто понимала. Она была не той женой. Тася — не той внучкой. Они всегда были лишними.
В дверь позвонили. Вошёл Роман — злой, растерянный.
— Ты понимаешь, что натворила?! Мама рыдала! Кира испугалась! Ты довольна?!
— Рома… — Ирина посмотрела ему в глаза. — Ты никогда не спрашивал себя, почему твоя мать так к Кире липнет?
— Причём тут это?! Она добрая!
— Нет. Она — мать Киры. Её родная мать.
Его лицо медленно менялось. Злость таяла, уступая месту старому, страшному подозрению.
— Это… чушь…
— Нет. Это правда, которую знали все. До сегодняшнего дня — все, кроме тебя.
Она встала перед ним:
— Теперь скажи: я «истерию» устроила из-за мороженого? Или из-за того, что нас восемь лет держали за чужих?
Он не смог ответить.
Ирина вышла из спальни с небольшой сумкой и Тасиным рюкзаком.
Роман поднял на неё глаза:
— Что ты делаешь?..
— Освобождаю нас. — спокойно ответила она. — Ты можешь остаться в своей семье. А мы с Тасей создадим свою.
Она нашла номер свекрови.
— Ирина, ты наконец… — начала Валерия Семёновна.
— Валерия Семёновна. Ваш сын теперь знает всё. Ему сейчас больно. Очень. Приезжайте. Поддержите вашего мальчика. Теперь ничто не мешает вам жить рядом с вашей дочерью Кирой. Поздравляю. Теперь у вас — полноценная семья.
На том конце раздался всхлип — потом гудки.
Ирина одела Тасю, взяла вещи. Роман стоял, как потерянный.
— Я… я ничего не знал…
Ирина остановилась у двери.
— Знаешь, в чём наше различие? — сказала она мягко. — Ты не хотел знать. А я больше не могла НЕ знать.
Она вышла.
Тихий щелчок двери запечатал восемь лет.
В машине Тася спросила:
— Мам… у нас всё будет хорошо?
Ирина вдохнула полной грудью. Впервые — без горечи.
— Да, малышка. Теперь — да.
И она поехала. Не убегая.
А — приходя.
В новую жизнь.
Где нет «своих» и «чужих».
Где есть только они. И тишина. Золотая тишина.