— Мам, ты нарочно?! — визжала Алина. — Ты всё заранее подстроила, чтобы выставить меня посмешищем?!
Этот истошный крик был мне знаком. Я слышала его десятилетия назад — тогда она топала ногами в магазине и требовала игрушку. Купить я её не могла: жалованье архивариуса едва покрывало самое необходимое.
Мы давно не поддерживаем связь. Это был её осознанный выбор. А я — не коврик у порога, чтобы по мне вытирали обувь.
Но начну с начала.
В тот день я заменяла приятельницу Тамару Павловну, санитарку в офисном комплексе. У неё приболела внучка, а я уже несколько лет как на заслуженном отдыхе, дел особых нет. Подработать не трудно — и копейка не лишняя, и хоть какое-то живое общение. Стены квартиры за годы надоели.
Пол в холле был из полированного камня — сизо-серый, с тонкими прожилками. Напоминал застывшую воду северного залива. Я медленно водила шваброй и размышляла, как странно всё сложилось.
Три десятка лет в архиве, научная работа по поэтам начала прошлого века. Я почти дошла до защиты, но не сложилось. После того как муж ушёл, стало не до науки.
Нужно было выживать с четырёхлетней Алиной на руках. А теперь вот — ведро, моющее средство, чужой офис. Может, и правда пойти работать постоянно, как Тамара? Спина, конечно, ноет, но возраст берёт своё — тут уж без разницы, кем ты трудишься. Вахтёром, правда, платят ещё меньше.
У Алины, между тем, жизнь удалась. Большая компания, солидная должность, достойные деньги.
Я радовалась за неё. Хотелось хоть внешне не выглядеть лишней.
Лифт тихо звякнул. Я машинально подняла глаза — и увидела её. Мою девочку. Она шла через холл в элегантном тёмном пальто. Я помнила, как она выбирала его онлайн и советовалась со мной по видеосвязи. Это было в другой реальности — когда мы ещё разговаривали. Под мышкой у неё была папка, каблуки чётко отбивали шаг по камню — уверенно, властно.
Почти год она не отвечала ни на звонки, ни на сообщения. Не открывала дверь, когда я приходила.
Однажды я столкнулась с её знакомой Оксаной, и та обронила фразу, от которой у меня похолодело внутри:
— Алина всем говорит, что у неё нет родителей.
Я тогда отмахнулась. Решила — недоразумение, слух.
Но сейчас, стоя в холле с ведром, я вдруг ощутила такую вспышку радости, что ноги сами понесли меня к ней.
— Алинушка! — позвала я. — Родная!
Она обернулась. Её лицо мгновенно застыло — холодное, отчуждённое, как каменный пол подо мной. Так смотрят на призраков.
— Ты?! — она метнула взгляд в сторону кабинета. — Что ты здесь делаешь?
Слова «мама» не прозвучало.
— Подменяю Тамару, — ответила я. — У неё ребёнок заболел.
— Убирайся, — процедила она.
— Алина, я не понимаю… — растерялась я.
— Немедленно исчезни! — повысила голос дочь. — Ты специально сюда заявилась? Следила за мной? Узнала, что у меня сегодня важные переговоры, и приползла со своей тряпкой?
Она произнесла это так, будто речь шла о чём-то унизительном.
— Я вообще-то твоя мать, — сказала я.
— У меня нет матери! — закричала Алина. — Слышишь? Нет! Я росла одна! Я сирота!
В этот момент распахнулась дверь кабинета.
Вышел мужчина лет пятидесяти — крепкий, с тяжёлым подбородком и внимательным взглядом.
— Что тут происходит? — спросил он строго.
Алина мгновенно изменилась: губы растянулись в улыбке, осанка выпрямилась.
— Виктор Андреевич, простите… Это просто уборщица. Она, видимо, перепутала меня с кем-то.
— Я ничего не путаю, — спокойно сказала я. — Я её мать.
Мужчина перевёл взгляд с меня на Алину и обратно.
— Так вы мать или сотрудница клининга? — уточнил он без иронии.
— И то и другое, — ответила я. — Эти вещи не исключают друг друга.
Алина застонала и схватилась за виски.
— Виктор Андреевич, я всё объясню… Она не в себе. Мы не родственники. Я выросла в интернате, можете проверить…
— Алина, — произнёс он вдруг мягко. — Моя мать три десятка лет мыла полы в школе. Вставала затемно, чтобы успеть до звонка. Ей сейчас восемьдесят два, и каждое воскресенье я обедаю у неё.
Алина умолкла.
— Работать руками — не позор, — продолжил он. — Позор — отрекаться от матери. Лгать о сиротстве, когда родители живы. И разговаривать таким тоном с женщиной, которая тебя вырастила.
Он обвёл рукой пространство — холл, Алину в дорогом пальто, меня с ведром.
— Думаю, в спонсорстве мы вам откажем. И прошу больше не обращаться.
Он ушёл, плотно закрыв дверь. Алина осталась стоять, и её лицо наливалось тьмой, как небо перед бурей.
— Это из-за тебя, — прошипела она.
— Алина… — начала я.
— Ты мне всю жизнь испортила! — вырвалось у неё.
— Испортила? — переспросила я. — Чем же?
— Своей бедностью! — кричала она. — Своими никому не нужными книгами! Своей жалкой любовью! Если бы ты меня любила, давно нашла бы состоятельного мужа, а не кисла бы в архиве за гроши! Или пошла бы торговать, как все тогда!
Слова «образование» и «научная работа» она произнесла с таким презрением, словно это было клеймо.
— Понятно, — сказала я. — Ты, кажется, спешила?
— Уже нет! — огрызнулась она. — И всё из-за тебя!
Вечером она пришла ко мне.
Я знала — не мириться. Поставила чайник, достала клубничное варенье, которое она любила в детстве. По старой, глупой привычке.
Алина не вошла — влетела.
— Я из-за тебя потеряла контракт! — кричала она. — Проект развалился!
Она орала долго. Я молчала и смотрела на неё — красивую, злую, совершенно чужую. Пыталась разглядеть в чертах ту девочку, что прибегала ко мне с содранными коленками, что засыпала только под мои чтения.
Не нашла.
— Ты меня позоришь! — выкрикнула она. — Я не ты! Я так жить не собираюсь!
Я поднялась.
— Хватит, — сказала я.
Она осеклась.
— Алина, — произнесла я ровно. — Я растила тебя одна. Работала изо всех сил. Продала бабушкины серьги, чтобы ты поехала на стажировку в Барселону.
— Я не просила! — перебила она.
— Молчи, — сказала я. — Ты хотела быть сиротой? Хорошо. Теперь ты ею и будешь. Уходи.
Она уставилась на меня.
— Мам…
— У тебя больше нет матери, — повторила я. — Вон.
Я открыла дверь.
— Ты не имеешь права… — прошептала она.
— Имею, — ответила я.
Она ушла.
И только когда шаги стихли, я опустилась на табурет в прихожей и заплакала. Не от боли — от ясности. Всё наконец стало на свои места.
У меня больше нет дочери.
И прощения не будет. Никогда.