Кирилл переступал порог просторной квартиры на Пречистенке так, будто лично выкупил каждый метр этой недвижимости, хотя в день свадьбы за душой у него числились лишь два итальянских костюма и редкая харизма. Вера, его жена, была старше на пять лет и руководила сетью частных клиник. Она привязалась к нему той опасной, всепрощающей привязанностью, которая нередко ослепляет сильных женщин.
Первый год пронесся в эйфории. Вера окружила его заботой, о которой Кирилл, выходец из пыльного провинциального городка, не решался даже фантазировать. Личный водитель, отдых на Мальдивах, счета, которые закрывались «сами собой». Поначалу он смущался, пробовал устроиться на работу, но Вера мягко шептала:
— Милый, к чему тебе эта рутина? Твоя задача — вдохновлять меня, наполнять дом теплом и просто быть рядом.
И Кирилл принялся «вдохновлять». К середине второго года жизни «на всём готовом» его восприятие перекосило. Утренняя чашка кофе, поданная домработницей, перестала казаться подарком — она превратилась в законное право. Он начал придираться к сорту зерен. Шёлк постельного белья внезапно показался ему недостаточно плотным.
— Верочка, ты не думала заменить повара? — лениво обронил он однажды вечером, пролистывая каталог элитной недвижимости, хотя покупать ничего не собирался. — Эти медальоны из телятины вышли суховаты. Желудок сегодня возмущается.
Вера, вымотанная после десятичасового дня, только устало улыбнулась и коснулась его руки:
— Прости, родной. Если хочешь — подбери сам нового шефа. Я тебе полностью доверяю.
Эти слова — «я тебе доверяю» — прозвучали для Кирилла как сигнал. Он сообразил, что фактически распоряжается этим маленьким королевством, не вложив в него ни копейки. В голове щёлкнуло: он перестал ощущать себя гостем. Он провозгласил себя хозяином, а Веру — лишь неудобным приложением к интерьеру: вечная работа, запах антисептика, поздние возвращения.
Кирилл начал подмечать, что Вера «увядает». Ей было тридцать восемь, и мелкие морщинки у глаз стали раздражать его эстетический нерв. Он же, напротив, в свои тридцать три «расцвёл» на дорогих кремах и регулярном фитнесе. В сознании вызрел дерзкий план: зачем мириться с ролью «приживалки», если можно устроить «ребрендинг», найти хозяйку помоложе и не потерять привычный комфорт?
Его интерес зацепился за Лику, дочь главного инвестора Веры. Девушке исполнилось двадцать два; она была тонкой, как стебель, и пустой — качество, которое Кирилл счёл почти идеальным. Лика смотрела на него с восторгом: для неё он выглядел воплощением стиля и салонного лоска.
На одном благотворительном вечере, пока Вера обсуждала закупки нового МРТ, Кирилл прижал Лику в тени зимнего сада.
— Тебе не кажется, что эта жизнь слишком пресная для тебя? — прошептал он, втягивая аромат её духов.
— С тобой она не была бы пресной, — выдохнула девушка.
Кирилл ощутил охотничий азарт. Он решил: пора менять «устаревшую модель» на свежую версию. В фантазии он уже перебирался в особняк её отца, оставляя Веру в клиниках и отчётах. Он чувствовал себя барином, который просто переезжает в более перспективное поместье, не понимая, что замок, в котором он живёт, держится исключительно на любви женщины, которую он собрался предать.
В тот вечер, вернувшись домой, он демонстративно не поцеловал жену.
— Голова раскалывается, Вер. И вообще… ты слишком много пашешь, от тебя тянет холодом, — бросил он и скрылся в своей спальне.
Он не заметил, как Вера медленно опустилась на диван и как в её глазах, всегда тёплых, впервые блеснул металлический холод понимания. Она была умной женщиной, и «барские замашки» мужа давно не являлись для неё загадкой.
Кирилл проснулся в одиннадцать от мягкого солнца, скользнувшего по антикварному комоду. В комнате всё оставалось безупречным: от египетского хлопка простыней до едва уловимого аромата дорогого парфюма. Раньше он вскакивал раньше Веры, чтобы поднести ей кофе в постель и закрепить статус «идеального трофея». Теперь он лениво потянулся, ощущая сладкое превосходство.
Вера уехала в клинику ещё в восемь. На тумбочке лежала записка: «Любимый, вечером у нас ужин с Румянцевыми. Пожалуйста, надень тот синий костюм — он тебе невероятно идёт». Кирилл смял бумагу и метким броском отправил её в корзину.
— Румянцевы… опять разговоры про налоги и благотворительность, — буркнул он, всматриваясь в зеркало. — Нет, дорогая, сегодня у меня другие планы.
Он ощущал себя гроссмейстером, ведущим партию на двух досках: Вера обеспечивала тыл и счета, Лика становилась билетом в ещё более стратосферную жизнь. Отец Лики, Геннадий Павлович, владел строительным холдингом, рядом с которым бизнес Веры выглядел почти семейным.
День Кирилл провёл в привычном барском режиме: два часа в спортзале, час у косметолога, долгий обед в ресторане — счёт, как обычно, ушёл на карту, привязанную к счёту жены. Но мысли его крутились вокруг тактики: чтобы сменить «хозяйку» и не вылететь на улицу с одним чемоданом, нужно заставить Лику втрескаться до потери разума, а Веру — ощутить себя виноватой в разрыве.
В закрытом клубе Лика появилась в вызывающе коротком платье, светясь молодостью и той самой беззаботной глупостью, которую Кирилл принимал за лёгкость.
— Кирилл, я поговорила с папой, — защебетала она, отпивая коктейль. — Он ищет управляющего для нового арт-проекта в Ницце. Я сказала, что ты — гений вкуса.
Кирилл едва не выдал восторг. Ницца! Именно то, что нужно.
— Милая, твой отец — человек серьёзный. Он не возьмёт меня просто так, — Кирилл ловко включил «скромного аристократа». — К тому же я всё ещё связан обязательствами. Вера… она на меня опирается. Без меня она просто сломается под грузом своих клиник.
Он говорил так сочувственно, что Лика надула губы:
— Она тебя использует! Ты — творческая натура, а она превратила тебя в домашнего администратора! Это несправедливо. Ты должен быть со мной.
Кирилл сжал её руку, мягко поглаживая ладонь.
— Дай мне немного времени. Я закончу всё красиво. Я не могу просто бросить женщину, которая столько для меня сделала, даже если огонь между нами давно погас.
…В этот миг он видел себя героем большой драмы. В голове он уже не был альфонсом, перескакивающим с одной кормушки на другую. Он превращался в «непризнанный талант», который наконец обрёл музу.
Вечером, вернувшись домой, он обнаружил Веру в гостиной. Она сидела в том самом синем костюме, который просила надеть его. Ужин с Румянцевыми отменили — или Кирилл просто на него не явился?
— Ты задержался на три часа, Кирилл, — ровно произнесла она. В её голосе не звучало ни истерики, ни обиды — только странная, опасная тишина.
— Засиделся в галерее. Потерял время, — отмахнулся он, стягивая пиджак. — И вообще, Вер, этот тон… Ты не в клинике. Не разговаривай со мной как с провинившимся интерном.
Вера поднялась. Она выглядела бледной, но её глаза светились холодным, точным светом.
— Кирилл, я хотела поговорить о нас. Последнее время ты ведёшь себя так, будто я — твоя прислуга, а этот дом — отель с «всё включено».
— О, началось! — Кирилл театрально развёл руками. — Вечные претензии! Ты сама просила меня «создавать уют», а теперь тыкаешь мне в лицо своим достатком? Знаешь, Вера, я устал от твоей приземлённости. Ты живёшь цифрами и анализами, ты разучилась видеть красоту!
Он нарочно бил в слабое место. Он знал: Вера болезненно воспринимает упрёки в «сухости» и занятости.
— Красоту? — переспросила она. — Или красоту моих денег?
— Как грубо, — скривился он. — Я переночую в гостевой. Мне надо понять, есть ли у нашего союза будущее, если ты видишь во мне только потребителя.
Он вышел, расправив плечи, уверенный в своей победе. Оставил её стоять посреди огромной, залитой лунным светом гостиной. Кирилл не сомневался: сейчас она расплачется, прибежит к нему просить прощения, пообещает купить ту новую машину, о которой он вскользь упоминал… А он великодушно позволит ей остаться в его жизни ещё на месяц-другой — пока Лика не подготовит почву в Ницце.
Лёжа в гостевой спальне, Кирилл уже рисовал в голове лазурный берег и яхту Геннадия Павловича. Он представлял, как станет смотреть на Веру сверху вниз, когда окажется частью по-настоящему крупного капитала. Он не знал одного: Вера не плакала.
Как только дверь за мужем закрылась, она подошла к рабочему столу, достала тонкую папку и сделала короткий звонок.
— Сергей? Да, это Вера. Запускай вторую фазу. Проверь все счета, к которым у него был доступ. И подготовь справку по его встречам с дочерью инвестора. Да… я всё видела.
Её голос не дрожал. Она была хирургом и знала: когда орган поражён гангреной, его бессмысленно лечить — его нужно удалить. Быстро. Без анестезии.
Кирилл уснул с улыбкой, предвкушая новую, ещё более роскошную жизнь. Он всё ещё ощущал себя барином, не понимая, что его «поместье» уже начинает таять, как мираж, а «новая хозяйка» — лишь приманка в игре, правил которой он не знает.
На следующее утро его поджидал первый сюрприз. Когда он попытался через приложение оформить доставку эксклюзивных часов, которые присмотрел накануне, на экране смартфона вспыхнуло красное уведомление: «Операция отклонена. Недостаточно средств».
Кирилл нахмурился и нажал «повторить». Итог остался тем же.
— Дурацкая система, — проворчал он. — Опять у Веры в банке какие-то сбои.
Он ещё не понял, что это не сбой. Это был первый надрез скальпеля.
Отказ карты Кирилл списал на досадную случайность. «Наверное, Вера гоняет деньги между счетами клиник», — решил он, лениво потягивая свежевыжатый сок, который домработница принесла с виноватым видом. — «Или решила устроить мне мелкую пакость после вчерашнего. Как по-женски».
Но внутри всё же поселилась липкая тревога. Нужно срочно закрепить успех с Ликой, пока «финансовый кран» Веры окончательно не перекрыли. Он оделся особенно тщательно, выбрал самый дорогой кашемировый джемпер и поехал на встречу с «новой хозяйкой» своего будущего.
Лика ждала его в панорамном баре — восторженная, наэлектризованная.
— Кирюша, папа согласился! — воскликнула она, едва он сел. — Он открывает филиал фонда в Монако, и ему нужен человек, который будет курировать закупки предметов искусства. Я сказала, что ты — идеальный кандидат. Он приглашает нас на ужин в это воскресенье, в наш загородный дом.
Кирилл ощутил, как сердце радостно подпрыгнуло. Монако! Это даже выше, чем Ницца. Уровень, о котором он — парень из однушки на окраине Саратова — не решался мечтать.
— Великолепная новость, котёнок, — он ласково коснулся её щеки. — Наконец-то я вырвусь из этого золочёного болота, в которое превратилась моя жизнь с Верой. Она вчера снова завела разговор про деньги. Представляешь? Упрекать мужчину в расходах, когда сама зарабатывает миллионы.
Лика сочувственно закивала. В её глазах Кирилл выглядел «свободным художником», томящимся в клетке у деспотичной бизнес-вумен.
— Ты достоин лучшего, — прошептала она. — Папа оценит твой вкус. Он любит людей с харизмой.
Остаток дня Кирилл провёл в сладких грёзах. Он уже видел себя на террасе Hotel de Paris, обсуждающим покупку редкого полотна для коллекции Геннадия Павловича. Он ощущал себя не просто барином, а аристократом духа, который благосклонно принимает дары судьбы.
Вернувшись домой, он сразу заметил: воздух в квартире изменился. Исчезла уютная тёплая тишина, которая раньше встречала его у порога. Стало холодно. В гостиной стояли коробки. Много коробок.
Вера сидела за кухонным островом с бокалом белого вина. Она не выглядела разбитой или заплаканной. Наоборот — пугающе собранной.
— Это что за табор, Вера? — брезгливо спросил Кирилл, кивнув на коробки. — Ты затеяла ремонт, не посоветовавшись со мной? Я же говорил, что этот цвет стен меня устраивает.
Вера медленно отпила и посмотрела на него так, будто видела впервые.
— Это твои вещи, Кирилл. Я попросила Люсю собрать всё, что покупалось на мои деньги. Одежду, часы, обувь… даже тот парфюм, который ты так любишь.
Кирилл застыл. Воздух в комнате сделался густым, вязким.
— Это что за идиотские шутки? Ты перегрелась в клинике?
— Нет. Я просто очнулась, — спокойно ответила Вера. — Знаешь, я долго закрывала глаза на твои похождения. Думала: ну, мужчине нужна иллюзия свободы. Но когда ты начал обсуждать с Ликой, как «красиво» меня бросишь, когда её отец даст тебе должность… стало даже не больно. Стало противно.
Кирилл ощутил, как по спине стекает холодный пот. Откуда она знает?
— Ты… ты за мной следила? Как низко! Это нарушение личного пространства! — он попытался перейти в атаку, пользуясь привычной тактикой обвинения.
— Личное пространство заканчивается там, где начинаются мои деньги, — отрезала Вера. — Я аннулировала все дополнительные карты. Машина, на которой ты ездишь, оформлена на клинику — сегодня вечером водитель её заберёт. Квартира, как ты знаешь, принадлежит моему фонду. У тебя есть час, чтобы забрать то, что действительно твоё. Хотя, если честно, я не помню, чтобы ты здесь хоть зубную щётку покупал на свои средства.
Кирилл засмеялся, но смех вышел сухим и нервным.
— Думаешь, напугала? Да я только и ждал повода уйти! Ты скучная, стареющая женщина, помешанная на контроле. А меня ждёт Монако и Лика. Геннадий Павлович уже предложил мне контракт. Так что оставь свои тряпки себе — мне они больше не пригодятся. Я куплю новые. В десять раз дороже.
Он швырнул ключи на мраморную столешницу.
— Ты ещё приползёшь просить прощения, когда поймёшь, что потеряла единственного человека, который добавлял смысл в твою серую жизнь!
Вера не ответила. Она молча следила, как он, задрав подбородок, выходит, не взяв ни одной коробки. Он хотел уйти красиво — как герой фильма, оставляющий прошлое позади. В кармане у него оставалось около пятидесяти тысяч наличными — мелочь, которую он не успел потратить. Но он был уверен: в воскресенье ужин у Геннадия Павловича, и начнётся новая жизнь.
Он снял номер в недорогом (по его меркам) отеле, решив, что это последняя ночь его «бедности». На следующее утро он позвонил Лике, чтобы уточнить время ужина.
— Привет, малышка. Я ушёл от неё. Насовсем. Теперь я полностью твой.
На том конце повисла пауза.
— Ой, Кирю-у-уш… а ты зачем так резко? — голос Лики прозвучал странно. — Понимаешь… тут такое… папа вчера говорил с Верой. Они же давние партнёры. И Вера рассказала какие-то ужасные вещи. Что ты будто бы пытался вывести деньги из её компании через подставные счета…
Кирилл почувствовал, как пол уходит из-под ног.
— Это ложь! Она мстит!
— Может и ложь, — вздохнула Лика. — Но папа сказал, что ему не нужен «проблемный актив» в Монако. И… он запретил мне с тобой общаться. Сказал, если я увижусь с тобой — лишит меня содержания. Прости, Кирюш. Ты классный, но я не готова жить на одну зарплату. Удачи.
В трубке щёлкнуло. Короткие гудки отрезали остатки иллюзий.
Кирилл стоял посреди гостиничного номера, и его «барское» величие осыпалось, как дешевая штукатурка. Он внезапно понял: у него нет дома, нет машины, нет работы — и, главное, больше нет той, кто решал всё одним звонком.
Он посмотрел на свои руки — ухоженные, с идеальным маникюром. Эти руки никогда не работали. А теперь дрожали.
Но в голове всё ещё теплилась безумная надежда: «Она просто пугает меня. Она не сможет без меня. Она слишком долго меня любила. Нужно дать ей остыть, потом прийти — и позволить ей меня простить».
Он не знал, что в этот момент Вера подписывала документы о передаче его «золотой клетки» новому арендатору, а его вещи уже везли в пункт гуманитарной помощи.
Три дня в дешёвом отеле показались Кириллу вечностью. Запах освежителя и пятна на ковролине вызывали почти физическую тошноту. Наличные таяли пугающе быстро: привычка заказывать дорогое вино и завтраки в номер не исчезла вместе с банковским счётом Веры. Когда на руках осталось едва ли пять тысяч, паника, которую он старательно прятал, наконец прорвалась наружу.
«Она просто ждёт, когда я приползу», — убеждал он себя, стоя перед мутным зеркалом и пытаясь придать лицу выражение оскорблённого достоинства. — «Вера — женщина привычки. Ей некому подсказать, какой галстук подходит к сорочке. Некому выслушать её жалобы на совет директоров. Она сорвётся».
Кирилл решил: пора «великодушно позволить ей себя вернуть». Он потратил последние деньги на химчистку лучшего костюма и на огромный букет белых роз — тех, что Вера когда-то любила. Он проигрывал сцену до деталей: он входит, молча кладёт цветы на стол, она плачет, бросается ему на шею, и всё возвращается в привычную колею. Ну, возможно, он подержит паузу пару дней — пусть помучается его холодным прощением.
Когда такси (на которое ушли последние гроши) высадило его у знакомого дома, Кирилл на секунду замер. Окна их квартиры на четвёртом этаже были тёмными…
— Наверное, ещё в клинике, — пробормотал Кирилл и направился к подъезду.
У массивной дубовой двери его остановил незнакомый охранник. Привычного Михалыча, который всегда расплывался в улыбке и называл его «Кирилл Борисович», на месте не оказалось.
— Вы к кому? — сухо поинтересовался мужчина в чёрном костюме.
— Домой, — Кирилл попытался пройти мимо, привычно вздёрнув подбородок. — Квартира двенадцать. Я муж Веры Игоревны.
Охранник сверился с планшетом и посмотрел на него с плохо скрытой усмешкой.
— В двенадцатой квартире сменился арендатор два дня назад. Вера Игоревна Кравцова здесь больше не проживает. В списках допущенных лиц вас нет.
Букет роз внезапно потяжелел, словно налился свинцом.
— Как сменился? Куда она уехала? — голос сорвался, предательски пискнув.
— Информация конфиденциальная. Прошу освободить проход.
Кирилл вышел на тротуар. Холодный осенний ветер пробрался под тонкий кашемир и прошил до костей. Он судорожно достал телефон. Номер Веры — недоступен. Заблокирован. Он набрал главную клинику — секретарь, чей голос он знал годами, ответила ледяным тоном:
— Вера Игоревна в длительном отпуске за границей и просила не соединять её ни с кем по фамилии Волков.
Мир, который Кирилл считал своей собственностью, захлопнулся с глухим щелчком.
Вечер настиг его на скамейке в сквере неподалёку. Белые розы, в которые он вложил последнюю надежду, лежали в урне — лепестки потемнели и сжались от холода. Кирилл листал телефонную книгу и с ужасом понимал: за три года барской жизни он растерял всех настоящих друзей, а «приятели» из высшего общества были лишь тенью денег его жены. Для них он оказался всего лишь эффектным аксессуаром, который теперь выбросили за ненадобностью.
Он решился на последний отчаянный ход — поехал к дому Геннадия Павловича. Если Лика не берёт трубку, он встретит её у ворот. Он всё ещё верил, что сумеет убедить её: Вера его оклеветала.
У ворот особняка в элитном посёлке его ждало новое унижение. Охрана даже не стала с ним разговаривать. К нему вышел личный помощник Геннадия Павловича — молодой мужчина с пустым, почти механическим лицом.
— Кирилл Борисович, — произнёс он, не глядя в глаза. — Господин инвестор просил передать: любые ваши попытки приблизиться к его дочери будут расцениваться как преследование. Вера Игоревна предоставила нам записи с камер скрытого наблюдения из вашего дома.
— Какие записи?.. — похолодел Кирилл.
— Те, где вы в отсутствие супруги приводили в дом посторонних женщин и весьма нелестно отзывались о семье господина инвестора, называя их «денежными мешками без вкуса».
Кирилл вспомнил тот вечер, когда хвастался перед случайной пассией из клуба, как он «разведёт этих богатеев». Тогда ему казалось, что он в безопасности. Он забыл: дом, который он считал своим, принадлежал женщине, умеющей защищать свои активы.
— И ещё, — добавил помощник. — Вера Игоревна просила передать вам вот это.
Он протянул небольшой конверт. Внутри лежал билет на поезд до родного города Кирилла и сторублёвая купюра. На обороте билета аккуратным почерком было написано:
«Барство закончилось. Попробуй стать человеком».
Ночь Кирилл провёл на вокзале. Дорогой костюм помялся, на лакированных туфлях осела пыль. Он смотрел на табло, где светился номер его поезда. Идти ему было некуда. Денег едва хватало на дорогу.
В вагоне пахло плацкартом, дешёвым чаем и чужими жизнями. Кирилл сидел на нижней полке и глядел на своё отражение в тёмном окне. Куда исчез тот блестящий светский лев? Где человек, который критиковал прожарку телятины и выбирал яхты по каталогам?
Напротив устроилась пожилая женщина и с жалостью посмотрела на его дорогой, но уже жалкий вид.
— Сынок, съешь пирожок, — сказала она, протягивая свёрток в газете. — Видно, беда приключилась. Ограбили?
Кирилл взглянул на жирный домашний пирожок с картошкой. Три года назад он бы воспринял это как оскорбление. Теперь взял дрожащими руками.
— Ограбили, — тихо ответил он. — Сам себя.
Поезд тронулся. За окном поплыли огни перрона. Кирилл понял: Вера не просто выставила его за дверь. Она вырезала в нём паразита, которым он стал, лишив его единственного, на чём держалось всё его «барство» — чужих ресурсов.
На следующей станции он увидел на платформе молодую пару. Мужчина бережно нёс чемоданы, женщина улыбалась ему той самой тёплой улыбкой, какую Кирилл когда-то видел у Веры. Он зажмурился.
Впереди его ждала серая провинция, забытая однушка и необходимость впервые в жизни пойти работать. Занавес опустился. Мелодрама закончилась. Началась суровая реальность, в которой барин оказался всего лишь плохим актёром, забывшим текст, как только погас свет софитов.