— Марго, ну что ты такая злая? — стоял в прихожей Гена с виноватым видом, держа в руках пустой пакет из ювелирного магазина.
Я молча указала на стол, где лежала распечатка с банковского счёта. Ноль. Жирный, безжалостный ноль там, где ещё вчера были мои сорок семь тысяч — вся месячная зарплата.
— Гена, — сказала я тихо, потому что если закричу, соседи вызовут полицию. — Объясни мне, дурочке, что это было?
— Марго, ну… у мамы юбилей. Шестьдесят лет всё-таки. Это же… значимая дата.
— Значимая? — переспросила я. — А то, что Ваня в школу идёт, и ему форму покупать — это несерьёзно?
Гена сжался, начал бормотать про то, что форму купим позже, что не к спеху. А я смотрела на него и думала: в какой момент он стал таким маменькиным сынком?
— И что ты ей купил на сорок семь тысяч?
— Серьги… золотые. С бриллиантами.
У меня отвисла челюсть. Серьги с бриллиантами! А я, между прочим, полгода хожу в поношенных джинсах — не на что купить новые!
— Гена, — проговорила я по слогам. — Ты с ума сошёл?
— Марго, не надо…
— Не надо?! — взорвалась я. — Ты потратил МОЮ зарплату! Я вкалываю на износ, терплю начальника-самодура, домой приползаю никакая, а ты берёшь и даришь мамочке украшения?
— Она же болеет…
— Болеет?! Да она бодрее нас с тобой! На рынок бегает, с подругами сплетничает, на исповедь ходит через день! Какая она больная?
Он молчал. Я разошлась.
— Знаешь что, дорогой? Раз ты такой заботливый сын, иди и ешь у своей мамочки. Здесь кухня закрыта.
— Что значит «закрыта»?
— Вот так! — я подошла к холодильнику, вытащила всё, что там было, и упаковала в пакеты. — Всё. Хочешь поесть — ступай к ней. Пусть порадуется: на серёжках с бриллиантами и борщ подают.
— Марго, ты с ума сошла! Мы же семья!
— Семья? — горько рассмеялась я. — Семья — это когда вдвоём решаем. А не когда один вкалывает, а второй тратит.
Он потянулся обнять, я отпрянула.
— Не трогай. Иди к ней. Расскажи, какой ты герой — ограбил жену ради юбилея матери.
— Да перестань…
— Перестать? — я схватила со стола квитанции. — Смотри! Коммуналка — восемь тысяч! Где мне взять? У твоей матушки одолжить?
Гена побледнел. Видно, начал осознавать.
— Я… не подумал…
— Конечно. У тебя в голове только она — как бы угодить.
В комнату вбежал Ваня.
— Мама, папа, вы чего ругаетесь?
Я присела, обняла его.
— Ничего, солнышко. Просто папа… сделал глупость.
— Какую?
— Потратил все деньги. На подарок бабушке.
— А мне на форму остались?
Я взглянула на Гену. Тот стоял, красный как варёный рак.
— Нет, Ванюш. Не остались.
— А как же я в школу пойду?
— Пока не знаю…
Ваня заплакал. Меня прорвало.
— Видишь?! — закричала я. — Ребёнок плачет! А твоя мама в драгоценностях щеголяет!
— Я всё исправлю…
— Как? Серьги обратно отнесёшь?
— Не получится. Она уже соседкам похвасталась…
— Конечно! Как же — отбирать теперь жалко!
— Марго, ну хватит, как ребёнок себя ведёшь…
— Я? Это ты — великовозрастный ребёнок! Мамочка сказала — побежал исполнять!
Я пошла в спальню, достала чемодан, начала собирать вещи.
— Ты что творишь?
— Уезжаю. С Ваней. К своей маме.
— Ты шутишь?
— Нет. Раз уж твоя семья важнее — живи с ней.
— Марго, не глупи…
— Не глуплю. Хватит. Я не банкомат и не служанка.
— Я же сам потратил…
— По её указке. Не строй из себя жертву. Думаешь, я не слышала, как она тебе жалуется: «Сыночек, мне так одиноко…»
Он промолчал. Знал, что я права.
— Ваня! Собирай рюкзак. Едем к бабушке Тане.
— А папа?
— Папа остаётся. Будет решать, кто ему дороже.
Ваня расплакался сильнее.
— Не хочу, чтобы вы ругались!
— Мы не ругаемся. Мы разбираемся.
Гена сел на край кровати, прикрыл лицо ладонями.
— Я не хотел… просто она просила…
— Что просила?
— Что ей стыдно перед подругами. Что у всех — подарки, а у неё ничего…
— А мне не стыдно в дырявых джинсах? А Ване — без формы? О нас кто подумает?
— Я не подумал…
— Вот именно! О нас ты не думаешь! Никогда!
Он поднял глаза:
— Думаю. Конечно, думаю.
— Смешно. Уважающий муж не лезет в зарплату жены.
— Я думал, ты не будешь против…
— Против?! Сорок семь тысяч! Это не конфеты!
— Я… хотел сюрприз…
— Кому?! Маме?!
— Ну да…
— Вот и всё! Ты даже не представляешь, как мне это больно.
— Прости…
— Поздно. Собираемся.
— Не уезжай.
— Дай причину остаться.
— Я тебя люблю.
— Любовь? Любящий не обирает.
— Я не обирал…
— Обирал. И знаешь, что хуже всего? Не деньги. А то, что ты меня не уважаешь.
Он открыл рот, но слов не нашёл.
— Ваня, пошли. Папа подумает. А кухня — закрыта. Навсегда. Пока он не научится, что семья — это не мама, а жена и ребёнок.
Мы ушли, не оборачиваясь. Он так и остался стоять в коридоре, с пустыми руками и бессмысленным взглядом.