— Ты в своём уме вообще? — Роман хмыкнул, криво, с явной насмешкой.
Лицо его передёрнулось, нижняя губа дёрнулась. И вдруг я отчётливо поняла, как он обветшал за эти годы, как расплылся. Он стал удивительно похож на своего отца — того самого, которого я видела лишь на старых снимках. Свёкор всегда вызывал у меня внутреннее отторжение. Из тех людей, что разговаривают с официантами сквозь зубы.
— Ты правда решила заняться мытьём полов? — не унимался супруг, продолжая давить.
Судя по всему, это доставляло ему удовольствие. Кто-то распускает кулаки, а мой Роман предпочитал ломать изнутри.
— Докатилось до этого! Будешь ходить по чужим квартирам с тряпкой! Тебе самой не смешно? А мне как потом людям в глаза смотреть? Ты обо мне подумала? Что скажут приятели, партнёры, если узнают, что моя жена — уборщица?
Я молчала. Слов не находилось. За кухонным окном покачивалась ветка клёна, нежную июньскую листву подсвечивало вечернее солнце. И вдруг всплыло воспоминание, как в детстве бабушка говорила:
— Лерка, ты у нас домовитая. Тебе бы большой дом — чтобы было где развернуться.
Бабушки не стало, когда мне исполнилось семнадцать. А своего дома у меня так и не появилось — лишь эта трёхкомнатная квартира на Садовой, которую Роман приобрёл ещё до свадьбы. И которую я ни разу не почувствовала своей.
— Чего притихла? — не отставал он. — Стыдно? Или сказать нечего? У тебя совсем голова поехала! А может, мне с тобой расстаться? И делай, что хочешь. Только без меня.
Он налил себе чай из заварника, который я когда-то привезла из Казани — синего, с облупленной позолотой на носике.
— Марина, — произнесла я, — моя заказчица. Мы давно дружим. Она попросила помочь по дому. В этом нет ничего постыдного. Ты можешь никому не рассказывать, если тебе неловко.
— И она тебе платить будет? — с сомнением уточнил Роман.
Я кивнула.
— За что? — усмехнулся он. — За протёртую пыль?
— Не только, — неожиданно оживилась я. — Я умею делать пространство тёплым. Просто ты этого не замечал. Я всегда это умела, просто жила в другом ритме.
— Тепло? — фыркнул он. — Ну надо же. Двадцать лет просидела в своей экономике, а теперь — тепло. Лер, хватит выдумывать. Сократили — и ладно. Сиди дома, отдыхай. Кому ты нужна со своей помощью? Ты же сама говоришь — раньше времени не было. Теперь его полно. Вот и занимайся уютом здесь. Я что, мало зарабатываю?
Роман и правда зарабатывал неплохо. Он был руководителем среднего уровня в какой-то фирме, название которой я так и не удосужилась запомнить.
Но при этом он всегда подчёркивал: это его доход, его жильё, его автомобиль. Даже тот, что он подарил мне на сорокалетие, был оформлен на него. Потому что «так проще, Лер, ты же понимаешь».
Я всегда понимала. Особенно когда случайно наткнулась на договор купли-продажи. Он продал мою машину — с царапиной на левом крыле, которую я сама оставила, учась парковаться. Продал какому-то Виктору Павловичуза четыреста тысяч.
— Роман, — сказала я вечером, — зачем ты избавился от моей машины?
— Твоей? — он поднял брови. — А на кого она оформлена? А?
— Но это был подарок…
— Подарок, — усмехнулся он. — Вот я его и забрал. Мой же. Не нужна тебе машина. Водишь ты так себе. Да и сидишь теперь дома.
Это стало последней каплей. Именно тогда я решила искать работу. Точнее — свободу. А он хотел, чтобы я оставалась зависимой.
Когда Роман узнал, что я собираюсь работать помощницей по дому, его словно сорвало.
— Ты будешь сидеть здесь, Лера! И всё! — рявкнул он. — Хватит этого цирка. А будешь перечить — запру и ключи отберу.
Я слушала этот поток диктаторских слов и с ужасом осознавала, что прожила с этим человеком восемнадцать лет. Родила ему двоих детей, которые теперь учились в других городах и звонили раз в месяц. И только сейчас я поняла, что совсем его не знала.
Ночью я не сомкнула глаз, лежала на своей кровати и смотрела в потолок. Мы давно спали отдельно. Словно жили параллельно. От бессонницы я начала перебирать в памяти все подарки, которые он мне делал.
Изумрудные серьги — к годовщине. Тяжёлый золотой браслет, который я никогда не носила, но он выбирал сам. Обручальное кольцо — тонкое, простое. Цепочка с кулоном-каплей, серебряные швейцарские часы.
Все они были мне чужими. Эти вещи покупались не для меня — я в них была витриной его статуса.
Утром Роман уехал на работу. А я достала из шкатулки все украшения и сложила их в бархатный мешочек.
Ломбард на Литейной открылся в девять. Женщина за стойкой взвешивала, записывала, считала. Назвала сумму. Я согласилась. И почувствовала странную лёгкость — как будто сбросила тяжёлый рюкзак.
Кольцо я сняла последним. Оно словно приросло. Пришлось намылить руку, крутить, тянуть. Когда оно соскользнуло, на коже осталась белая полоса — будто след.
Квартиру я нашла в тот же день. Маленькую, на окраине, с видом на стройку и обоями в мелкий цветочек. От её серости хотелось плакать. Но это было моё место.
Роман позвонил вечером, прочитав записку. Он кричал, и я ясно представляла, как он мечется по квартире, пинает мебель, багровеет.
— Ты сдала кольцо?! Как ты могла?!
— Я его заложила, — спокойно ответила я. — Пока. Но если понадобится — продам. На развод я уже подала.
Он ещё что-то орал, но я отключила телефон и опустилась на продавленный диван. За окном гас вечер. Завтра был мой первый рабочий день.
Мне было сорок три. У меня не было ничего, кроме денег из ломбарда и подруги, готовой стать первой клиенткой.
Но впервые в жизни я принадлежала себе.