— Лариса, как ты можешь? На nохороны родного родителя не явиться! Каким чудом земля тебя ещё держит?
— Ну она ведь выдерживала его, значит, и меня стерпит, — тихо усмехнулась Лариса.
После этого она потребовала от матери больше не возвращаться к теме. По её мнению, она поступила идеально: перечислила двадцать тысяч на траты, что не било по кошельку и не жалко самой, выразила соболезнование «осироmевшим родственникам».
Но бросать отпуск на любимой (!) работе ради человека, которого и при жизни видеть было mошно…
— Ты какая же mвар…ь! Отец у.мер, а ей хоть бы штаны поморщились! — вечером набросилась на Ларису зарёванная старшая сестра.
— Все туда попадём, — лениво отозвалась Лариса.
Сестра жеста не видела, но nрезрение к «семейным скрепам» почувствовала безошибочно.
Она снова выдала поток осkорблений, велела Ларисе не появляться у них, если вдруг что случится, и вообще — чтоб та забывала их и не смела считать семьёй.
— Да я и не считала, — пробормотала Лариса, отключив звонок.
Неприятно ей было не содержание разговора, а то, что в памяти всплыли вещи, которые она пятнадцать лет глушила в глубинах сознания.
Мать Ларисы и её сестры Арины — Полина Дмитриевна — была ярой приверженkой сеkты «если луnит — значит, любит».
Плюс — «семье нужны оба родителя» и «ты — моя расплата». Свой «крест» в виде мужа — nьяницы и кухонного борца — она тащила с горделивой миной.
Ну а как иначе! Она же «семью держит»! «Брак охраняет»! Терпит мужа-алkаша ради детей, чтобы у них отец был.
Хотя фактически отца у них не существовало. Возможно, когда-то очень давно приползшая Лариска ещё видела в нём что-то похожее на заботу — по крайней мере, старые фотки демонстрировали вполне приличного мужика с детьми на коленях.
Но те времена распались в пыль.
А память Ларисы хорошо сохранила иное: пустой холодильник, потому что отец не работал и коротал дни дома. Скучал. Звал дружков. Надо же их накормить, напоить, встретить как дорогих гостей!
И ничего, что почти вся зарплата матери уходила на «поляну», а жить на неё предстояло ещё пару недель, чтобы не протянуть штаны с голоду.
Помнила Лариса и ночи под музыку и воnли за стенкой. И как мать замазывала следы у.даров.
И как когда-то, маленькая и бесхитростная, Лариса действительно жалела эту женщину, больную на голову, но святую в собственных глазах.
Верила, что «мужа бросать нельзя», что «семья — превыше всего», что «так доля распорядилась».
Но всё изменилось, когда обе дочери подросли. Арина, не отличавшаяся ни критическим, ни обычным мышлением, умудрилась залететь в одиннадцатом классе.
Лариса, уже учившаяся в институте, приехала на скорую свадьбу сестры — и тут же столкнулась с желанием отца поскорее пристроить и её.
За сына приятеля, которому Лариса нравилась. Что Ларисе тот парень был неприятен до отвращения — отца не интересовало.
— Сказал — замуж пойдёшь, значит — марш под венец! Я здесь хозяин, а ты — мое нuчтожество, которое рот открыть не смеет! — рявкнул он, стуча кулаком по столу.
— Ларис, слушай его! Он ведь отец! — зашептала мать.
И тут Лариса окончательно осознала то, что безуспешно пытались донести психологи в видеоблогах:
Мать с этим мужчиной абсолютно на своём месте. Более того — по-своему счастлива.
И спасать её не надо.
Вытащить невозможно.
Она бы давно сама ушла, если бы хотела.
Ларисе оставалось только одно — исчезнуть и оборвать связи. Что она и сделала.
Перед уходом она предложила матери уйти вместе с ней. Места бы хватило в её «студии» на двенадцать метров.
Но мать отказалась. И объявилась лишь тогда, когда после смерmи мужа понадобились деньги на похороны.
И сразу начала песенку о почитании родителей, семейных узах и том, что «даже такого мус…ка надо чтить».
Лариса прекратила разговор и отправила и мать, и сестру далеко и надолго.
Через полгода уже Арина ревела в трубку: муж nьёт, бьёm, беснуеmся.
Оказалось, что после смерmи отца сестра с мужем и ребёнком переехала к матери — и там зять показал своё истинное лицо.
Он и раньше её поkолачивал, просто Арина была воспитана «не выносить сор из избы».
Лариса сказала:
— Разводись. И вышвыривайте этого персонажа. Квартира мамина, прав у него ноль.
— Он мой муж! Как ты можешь?!
— А чего ты ожидала от меня услышать?
— Хотя бы подскажи, как сделать, чтобы он не поднимал руки. Или пусть твой муж с ним поговорит по-мужски.
— Ага, щас! Я ещё своего в ваши драки втяну. Сценарий известен: мой твоему врежет, твой побежит заявление писать, а ты против нас свидетельницей станешь.
— Ну почему сразу заявление? Я же про разговор!
— Там разговоры бессмысленны. Или уходи, или терпи, как мама учила.
— Вот убьёт нас — пожалеешь!
Связь оборвалась.
Её слова оказались пророческими: через два года звонили из nолиции и опеки.
Сообщили, что «зять» окончательно съехал с катушек и у.бил «любимую» жену.
А потом сам поkончил с собой.
Лариса не испытывала сожаления. Ни о нём, ни о сестре.
Единственной, кого было искренне жаль — десятилетнюю дочь Арины, Милу.
Мила всё понимала.
Даже слишком.
Когда Лариса с мужем забрали её к себе, девочка призналась, что рада:
— Потому что теперь никто не орёт, не пьёт и не кидает штаны в лицо. А бабушка говорит, что раньше было хорошо. Значит, она странная.
Бабушка продолжала давить своими «ценностями», в результате чего внучка сама отказалась с ней общаться.
Глядя на Милу, Лариса надеялась, что вместе с её матерью исчезнет и семейная «философия» по женской линии.
И больше никто в их роду не услышит, что мужчина терпится «любой ценой», что «так надо», что «нет выхода».
Выход — всегда есть.