В старой, тесной кухне моего деревянного дома на окраине небольшого тихого посёлка холодильник был абсолютно пуст. Я тяжело вздохнула, опустилась на потрёпанную табуретку и долго смотрела на отклеившийся угол линолеума возле газовой плиты. Под ним проглядывала серая, холодная бетонная стяжка. В животе уже не урчало — желудок просто сжался в тугой, ледяной комок, от которого тянула тупая, ноющая боль в пояснице. Глаза щипало так, будто я целый день простояла у сварочного аппарата без очков, но слёз всё равно не было.
Через приоткрытую форточку вдруг донёсся соблазнительный запах жареного на сале лука и свинины. Я судорожно сглотнула. Из кармана засаленного шерстяного кардигана достала тюбик согревающей мази, выдавила маленькую горошину и начала втирать в ноющие суставы. Мазь резко пахла камфорой и скипидаром, жгла кожу снаружи, но внутрь, к больным хрящам, это тепло так и не проникало.
В посёлке меня давно все звали просто тётей Васильевной. Полное имя — Ольга Васильевна — оставалось только в паспорте, обложка которого давно вздулась пузырями от постоянной сырости.
Отец ушёл из жизни, когда мне было семнадцать. Он упал прямо на земляной пол у сварочного стола, выронив электрододержатель. До больницы его не довезли. С тех пор я взяла в руки его дело — училась и работала руками. К двадцати годам мои ладони покрылись жёлтыми, твёрдыми мозолями, похожими на подошвы старых ботинок. Мужчины в колхозе сначала смотрели на меня косо, но после того, как за одну посевную смену я заварила двенадцать лопнувших рам на тракторных прицепах, лёжа на спине под днищами, косые взгляды исчезли. Наоборот, стали курить вместе со мной на крыльце мастерской.
Работа была тяжёлой, грязной, изматывающей. Спина постоянно мокрая от пота, лицо в чёрной копоти, которую не отмывало даже хозяйственное мыло. Замуж я так и не вышла — после смены хватало сил только стянуть грубые брезентовые штаны и выпить кружку крепкого чёрного чая. Многие пытались за мной ухаживать, но никто не смог зацепить сердце.
Четыре года назад суставы начали хрустеть так громко, что этот звук пробивался даже сквозь гул сварочного аппарата. Пальцы распухли, по утрам я разгибала их по одному, помогая второй рукой. Работать дальше стало невозможно. Пришлось повесить на ворота мастерской тяжёлый навесной замок.
Два дня назад я сварила последнюю горсть гречки. В шкафчике осталась только банка с засохшими листьями смородины, пыльный лавровый лист и полкоробки спичек. Я сидела и смотрела, как по жёлтому пятну на обоях ползёт жирная муха. В сенях скрипнула половица. Дверь у меня давно покосилась, замок заржавел и не работал.
— Тёть Оль? — раздался сиплый подростковый голос.
В дверном проёме стоял Мишка. Ему было почти четырнадцать. Его отец Борис держал большое фермерское хозяйство: несколько коровников, свиней, технику. Мишку он с малых лет приучал к работе — на каникулах заставлял чистить навоз с раннего утра. Но парнишку тянуло совсем к другому…
Мишка переминался с ноги на ногу. Его кроссовки, забитые грязью и шерстью, оставляли влажные следы на выцветшем половике. Руки он прятал за спиной.
— Чего тебе, Миш?
— Да я… мимо шёл. У вас лопата в огороде упала, я поднял.
Он шмыгнул носом. Глаза бегали по пустому столу, пустой кружке, чистой хлебнице без крошек.
— А папка велел в леднике прибраться. Старое выкинуть, место под свежее мясо освободить. Ну, я это…
Он вытащил полиэтиленовый пакет. Внутри — увесистый кусок, завёрнутый в газету. Следом — стеклянная банка с погнутой крышкой. От пакета пахло копчёным дымком, чесноком и перцем. В банке — плотная пшённая каша, залитая толстым слоем жёлтого масла. Уложена аккуратно, будто специально.
Желудок свело так резко, что я невольно согнулась. По подбородку пробежала внутренняя дрожь.
— Забирай обратно, — выдохнула я сипло. — Отцу отнеси, а то шкуру спустит за порчу продуктов.
— Он в город уехал на рынок, до вечера не вернётся.
Мишка шагнул вперёд, поставил банку на стол и начал разворачивать газету. Показалось сало с розовыми прожилками. Я взяла нож, отрезала тонкий ломтик, положила в рот и медленно жевала, сдерживая себя.
С тех пор Мишка стал приходить через день — вторник, четверг, суббота. Шарканье кроссовок на крыльце, скрип двери. Приносил то варёные яйца, то хлеб с повидлом в фольге, то вяленую рыбу. Врал неумело, отводя глаза. Я ела молча, тщательно пережёвывая каждый кусок.
Потом мы шли в мастерскую. Там пахло старой пылью, машинным маслом и металлом. Дневной свет падал на массивный сварочный стол. Мишка брал мел и рисовал на верстаке каркасы ворот, перила с завитушками, решётки. Я сидела на ящике, разминая руки, и давала советы: как правильно держать щипцы, как ставить пальцы, чтобы не выбило сустав.
От еды, которую он приносил, в теле постепенно появлялась сила, головокружения стали реже. Но под ложечкой постоянно сосало от тревожного ожидания.
В середине июня сильно похолодало. Суставы выкручивало так, что я выпила сразу три таблетки. Мишка вбежал, прижимая к себе литровую бутылку парного молока.
— Тёть Оль, спрячьте!
На улице раздались тяжёлые шаги по лужам. Дверь распахнулась — на пороге стоял Борис, красный, злой, с запахом алкоголя. Грудь ходила ходуном.
— Значит, вот куда всё девается…
Он увидел молоко и начал кричать на сына. Мишка спрятался за мою спину. Я медленно встала.
— Выйди, Борис, сапоги грязные, — спокойно сказала я.
Он рявкнул и потянулся к мальчику. Моя рука сработала сама — схватила его запястье мёртвой хваткой, как когда-то перехватывала раскалённый металл.
— Не тронь его, — прошипела я. — Пальцем тронешь — ночью генератор твой кувалдой разнесу. И в опеку заявление напишу. Понял?
Борис вырвался, сплюнул и ушёл, хлопнув дверью. Ночью я оставила Мишку у себя.
А потом случился пожар. Запахло горелым рубероидом. Мы выбежали — амбар Бориса горел. В пристройке стоял новый трактор «Беларус», бак полный солярки. Ворота были закрыты на огромный заклинивший от жара замок.
Борис метался в панике. Я отправила Мишку за инструментом — бородком и тяжёлым ручником. Несмотря на боль в суставах, я взяла молоток. Три удара — и замок лопнул. Трактор вылетел из горящей пристройки в последний момент. Потом хлынул ливень.
Мы сидели на ящике в стороне. Борис подошёл, долго молчал, потом сказал:
— Свинину дам и муку. И электроды тройку привезу.
— Зачем? — спросил он.
— Потому что твой сын будет варить. У него глаз лучше моего.
Борис посмотрел на Мишку, потом на меня и кивнул. Я знала — слово он сдержит. На следующий день я собиралась достать старые сварочные краги, размять их и продолжить учить мальчишку. Главное — чтобы Борис не передумал.