Людмила прожила с Артёмом много лет. И все эти годы она поднималась раньше него, засыпала позже и ни разу не спросила себя, почему у них всё устроено именно так.
Они встретились, когда он ещё был никем и перебивался оформлением витрин, а она трудилась в музее, в реставрационной мастерской. У неё была профессия, диплом, скромная зарплата и комнатка в коммуналке.
Артём рисовал по вечерам, а Людмила наблюдала, как он выводит линии.
Потом она начала подсказывать — где стоит иначе положить свет, как лучше подготовить грунт, на какой бумаге штрих выйдет чище. Он слушал, благодарил и говорил, что она его спасательный круг.
Они начали встречаться, и через два года Артём предложил Людмиле жить вместе. Женщина продала комнату, добавила то немногое, что накопила, Артём тоже вложился, и они приобрели мастерскую в центре. Оформили на него. Расписываться они не стали.
— Штамп ничего не решает, — сказал Артём, — главное — чувства.
Людмила согласилась.
Мастерская была просторная, но требовала ремонта. Людмила оплатила всё сама и создала уют.
— Ты просто волшебница! — восхитился Артём. — В такой обстановке можно творить только шедевры!
Людмила почувствовала себя польщённой.
Вскоре Людмила ушла из музея. Артём не просил её об этом, но времени на работу у женщины попросту не оставалось. Нужно было отвечать на письма галеристов, готовить холсты, принимать гостей. Артём плохо общался с людьми, терялся, раздражался. Людмила научилась говорить за двоих.
Она организовывала выставки, писала пресс-релизы, следила за договорами. Артём писал. Он был талантом, она — его тенью.
Шли годы, и Людмила постепенно забывала, что когда-то умела что-то делать сама. Её руки, которые восстанавливали старые гравюры, теперь нарезали овощи для гостей. Её наметанный глаз, который замечал малейшую трещину на красочном слое, теперь проверял, достаточно ли чистые бокалы на столе.
Артём к тому времени стал довольно известен. На открытия его выставок приходили меценаты, журналисты брали у него интервью.
Людмила стояла рядом с ним, но чуть позади, и смотрела, как он отвечает на вопросы. Ей было приятно слышать, как он произносит слова, которые она словно невзначай подсказала ему накануне.
Артём не был жесток. Он не кричал на неё, не унижал и уж тем более не поднимал руку. Он просто… не замечал её. Она словно стала частью мастерской — как стеллаж, как лампа, как запах масляной краски.
Иногда, очень редко, он говорил:
— Ты моё сокровище! Что бы я без тебя делал?
Так говорят о вещах: что бы я делал без этой кисти… Но Людмила была счастлива. Ей хватало и этого.
Близилась персональная выставка Артёма.
Людмила, как обычно, стояла у входа, встречала гостей и следила, чтобы всё шло по плану. Она была в чёрном платье, которое купила пять лет назад на распродаже, и оно сидело на ней очень даже хорошо.
В какой-то момент к ней подошла журналистка.
— Простите, вы из галереи? — дружелюбно спросила она. — А вы не подскажете, где тут фуршетная зона?
Людмила открыла рот, чтобы ответить, но тут подошёл Артём. Он прекрасно всё слышал.
Когда журналистка ушла, мужчина положил руку Людмиле на плечо — легко, привычно, как кладут руку на перила.
— Ты видела, сколько людей пришло? — восхищённо выдохнул он. — Кажется, это успех, да?
Людмила кивнула.
Вечером дома она сказала:
— Мне было больно, когда эта журналистка приняла меня за обслугу.
Артём в этот момент пролистывал что-то в телефоне.
— Господи, Люда, да какая разница… — поморщился он. — Ты же знаешь, кто ты для меня.
— А кто я для тебя?
Он поднял глаза.
— Ты — это ты. Моя Людмила. Что за странный вопрос?
И ушёл спать.
Людмила же осталась сидеть на кухне. Двадцать три года она выстраивала это пространство. Договаривалась, убеждала, решала, сглаживала. Двадцать три года труда — и нигде, ни на одной выставке, ни в одном каталоге не было её имени. Даже в графе «благодарности».
Она словно впервые увидела свою жизнь со стороны, как картину, которую принесли на реставрацию. И эта жизнь ей не понравилась.