Подрастая, Аня начала догадываться, что отец с новой супругой слишком уж стремительно сошлись.
И что Марина, старше Ани примерно на полгода, да и Илья, младше её на три года, почему-то удивительно внешне напоминали и саму Аню, и её отца.
Одно из самых чётких детских воспоминаний Ани — яркая кукла с огненно-рыжими волосами у кассы продуктового магазина.
Она ясно помнила, как тянет отца за рукав, умоляет купить именно ту куклу, а он наклоняется к ней и негромко, с упрёком, произносит:
— Анечка, ну нельзя же быть такой жадной. Братику лекарства необходимы, нам всем нужно чем-то питаться до зарплаты, а ты о кукле думаешь.
Будто дома и так мало игрушек.
Ане казалось, что не только отец, но и вся очередь, слышавшая разговор, смотрит на неё с осуждением.
Как может хорошая девочка (а Аня очень старалась быть именно такой) хотеть игрушку, если брату нужны лекарства?
Если в доме пусто?
Игрушки, конечно, были. Правда, почти все сломанные — постарались Марина и Илья. Но разве это кого-то волновало?
Уж точно не взрослых, у которых находились дела поважнее Аниных игрушек и её желания получить ту самую куклу с рыжими волосами.
Когда мама была жива, куклы Ане покупали.
Не всегда, конечно. Уже к пяти годам девочка хорошо ориентировалась в днях недели и знала: если мама забирает её из садика и по дороге они заходят в магазин — просить бесполезно. Можно было только нарваться на выговор за нытьё.
Зато в выходные мама сама приводила Аню в магазин и говорила:
— Так, Анют, если цена до тысячи — выбирай, что хочешь.
Аня знала, что такое тысяча. Единица и три ноля. Если на ценнике три цифры до точки — можно брать, мама обязательно выполнит обещание.
Она любила Аню. И никогда не попрекала тем, что дочь чего-то хочет. За приставания — да, ругалась. Особенно когда Аня в совсем раннем возрасте устраивала сцены с катанием по полу — она видела, как другие дети так делают и получают желаемое, «лишь бы заткнулись».
С мамой это не работало. Та не только отчитывала, но и лишала мультиков.
Но всё равно в выходной покупала ту игрушку, о которой Аня попросила.
И никогда не называла её эгоисткой за желание иметь что-то своё, даже когда в семье было трудно.
А трудности были. Мама болела, долго лечилась, но болезнь оказалась сильнее.
Аня осталась с отцом в шесть лет. Первый год не было ни игрушек, ни сказок перед сном, ни вообще каких-либо проявлений тепла.
Отец просто водил Аню в садик, потом в школу. Забирал, кормил чем-то вроде макарон с сосисками. Готовил он плохо, Ане не нравилось, но выбора не было.
Потом он усаживался перед телевизором и до глубокой ночи смотрел футбол, бокс или какие-то ток-шоу.
Аня просила включить ей мультики, но отец отправлял её за уроки или за книгу. Приходилось подчиняться. Тем более что читать она действительно полюбила.
Наверное, как отец уходил от реальности в свои передачи и матчи, так и Аня спасалась, погружаясь в вымышленные миры книжных героев.
Сестра и брат появились через полгода.
Позже Аня поняла, что отец с новой женщиной сошёлся подозрительно быстро.
И что Марина, старше её на полгода, и Илья, младше на три года, слишком уж походили и на неё саму, и на отца.
Но тогда, в детстве, она не связывала факты и не понимала, почему Марину и Илью папа словно любит, а её — лишь упрекает и обвиняет в жадности.
Они переехали жить к Светлане в дом за городом. Места было мало, поэтому отдельной комнаты для Ани не нашлось. Её укладывали спать в коридоре между спальнями Марины и Ильи.
Тупик коридора отгородили занавеской, которую Марина обожала дёргать, вытаскивая Аню из кровати за волосы.
— Я её тормошу, тормошу, а она не встаёт! Мы же в школу опоздаем! — оправдывалась она.
И никого не волновало, что таким образом Марина «будила» Аню всегда, даже по выходным.
Как и стало нормой, что все вещи и игрушки Ани забирались и передавались Марине.
— Зачем тебе они? Ты всё равно вечно в книжках, — упрекал отец, когда Аня попыталась вернуть себе плюшевого медведя, присланного бабушкой с Севера.
Бабушка, мамина мама, жила в далёком полярном посёлке и работала на ответственной, как позже поняла Аня, хорошо оплачиваемой должности.
Внучку она любила, но почти не видела. Иногда удавалось поговорить по телефону.
Во время одного из таких разговоров Аня пожаловалась на медведя. Отец разозлился и усадил её для серьёзного разговора.
— Мы живём в Светланином доме. Она нас содержит. Ты знаешь, сколько она для меня сделала?
Если бы не она — я бы после смерти твоей матери совсем пропал.
Ты хочешь, чтобы папа пропал и ты осталась одна? — восьмилетняя Аня отрицательно покачала головой.
Без отца оставаться было страшно.
— Так почему ты разрушаешь мою семью и травишь мне жизнь своими претензиями, неблагодарная девчонка?!
Из-за какого-то медведя — куска тряпки и ваты — устраиваешь скандал!
Да, мы отдали его Марине. Она захотела — вот и всё!
А тебе пора привыкнуть, что ты не единственный ребёнок!
У тебя есть богатая бабушка, а у Марины такого никогда не будет.
Почему она должна страдать?
Аня даже тогда чувствовала, что в словах отца есть нелогичность. Но выразить это вслух не могла — её бы всё равно не услышали.
Главной проблемой в семье был Илья. У мальчика были серьёзные неврологические нарушения — последствия родовой травмы.
Деньги уходили на лекарства и специалистов. Его возили в бассейн, на массаж, даже на ипподром.
Результаты были, но медленно. Зато почти вся зарплата отца уходила на лечение.
Ане казалось страшной несправедливостью, что Илью хвалили за любую мелочь, тогда как её победы в конкурсах и отличная учёба оставались незамеченными.
— Подумаешь, достижение, — усмехался отец. — Бумажки на растопку.
Вот если бы ты деньги зарабатывала — тогда была бы польза.
После этого Аня окончательно замкнулась.
Зато неожиданно внимание стала проявлять мачеха. Не злая ведьма, а уставшая женщина.
С возрастом Аня поняла, что упрекнуть Светлану ей не в чем. Та не обязана была любить чужого ребёнка.
Но стала хвалить и называть «моей помощницей», когда Аня начала помогать по дому. Ради похвалы она и старалась.
А ещё ей было странно приятно, когда Светлана ссорилась с Мариной.
— Ты её любишь больше меня! — кричала Марина. — Папа хоть меня любит!
— Папа тебя любит, поэтому и терпит твои выходки! — срывалась мать. — Куришь за школой, дерёшься, я устала бегать к учителям!
Аня проблем не создаёт, а ты…
Марина сбежала из дома. Искали всем посёлком.
Все плакали, а Аня впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.
Даже мелькала мысль: если бы Марина не вернулась, жить стало бы легче.
Но её нашли. История оказалась настолько серьёзной, что в семью вмешалась опека.
Детей водили по психологам, врачам. Задавали вопросы.
И шаг за шагом вскрылась правда.
— Ань, ты главное ничего лишнего не скажи этим… — наставлял отец.
При виде него Аня испытывала только отвращение. Он вспомнил о ней, лишь когда запахло бедой.
Но в одиннадцать лет она уже понимала: в случившемся виноваты и отец, и Светлана.
Даже если та относилась к ней лучше остальных.
Когда у матери есть только «больной Илья», а дочери — лишь упрёки, это не проходит бесследно.
И оказывается, нездоровой атмосферой тоже могут заинтересоваться.
Правда, отца волновало совсем не это.
Его пугала перспектива потерять привычный уклад: крышу над головой, деньги Светланы, помощь с Ильей, удобную роль страдальца и «хорошего отца», который якобы из последних сил тянет семью.
Когда стало ясно, что детей могут не вернуть, он впервые за много лет начал суетиться. Появились показные объятия, дежурные вопросы про школу, неуклюжие попытки разговаривать с Аней «по-доброму».
— Ну ты же понимаешь, мы все семья, — говорил он, старательно подбирая слова. — Бывают трудности, но мы должны держаться вместе.
Аня молчала. Она уже слишком хорошо понимала, что «семья» в его понимании — это когда она удобная, тихая и ничего не требует.
Опека приняла решение быстро. Детей распределили по-разному: Илью временно определили в специализированное учреждение, Марину отправили к родственникам Светланы, а Аню — к бабушке на Север.
Когда ей об этом сообщили, она сначала даже не поверила. Казалось, что это какая-то ошибка, что сейчас всё отменят и скажут, что она остаётся.
Но бабушка действительно прилетела. Высокая, строгая, с усталыми глазами и крепкими руками. Она долго смотрела на Аню, словно запоминала каждую черточку лица, а потом просто сказала:
— Собирайся. Поедем домой.
Дома у бабушки было холодно — не по температуре, а по ощущениям. Чужой город, незнакомые люди, новая школа. Но там было главное: никто не отбирал её вещи, не обвинял в том, что она «слишком много хочет», не заставлял делить последнее ради чужого спокойствия.
Бабушка не умела сюсюкать. Она не называла Аню солнышком и не хвалила за каждую мелочь. Но она всегда выполняла обещания.
Если говорила «поговорим» — они говорили.
Если говорила «это твоё» — значит, никто не имел права забрать.
Если Аня плакала — её не стыдили.
Постепенно девочка начала оттаивать. Перестала вздрагивать от громких голосов, перестала ждать наказания за любое желание.
Она много читала, писала, участвовала в конкурсах — и впервые кто-то действительно интересовался результатами.
— Покажи, — говорила бабушка, надевая очки. — Давай посмотрим.
И смотрела. По-настоящему.
Про отца вспоминали редко. Он пару раз звонил, говорил что-то про скучает, про «всё наладится», про то, что он обязательно приедет.
Но не приезжал.
Светлана тоже не писала. Марина однажды прислала злое сообщение в соцсетях, обвиняя Аню во всём подряд. Аня прочитала, закрыла диалог и больше туда не возвращалась.
Со временем пришло понимание: она не обязана никого спасать.
Не обязана быть удобной.
Не обязана делиться тем, что ей дорого, чтобы кому-то стало легче.
Прошлое не исчезло, но перестало болеть так остро.
Иногда, проходя мимо витрин, Аня всё ещё задерживала взгляд на куклах. Особенно на тех, у которых были яркие рыжие волосы.
И каждый раз она ловила себя на мысли, что теперь — если захочет — может просто зайти и купить.
Не потому, что заслужила.
А потому, что имеет право.