Ужин был безупречен. Золотистая речная рыба, запеченная с сицилийскими травами, источала тонкий, умиротворяющий аромат. В хрустальных бокалах, играя рубиновыми отблесками в свете люстры, застыло коллекционное вино десятилетней выдержки. За панорамным окном их просторной квартиры медленно, словно нехотя, догорал весенний вечер, окрашивая небо в нежно-сиреневые тона. Это была идеальная, выверенная до мелочей картинка семейного счастья, достойная обложки глянцевого журнала о загородной жизни. Если бы не слова, которые только что, словно стальной скальпель хирурга, разрезали уютную, обволакивающую тишину столовой.
— Перепиши квартиру на меня, Элиза. Всё равно ты, пустоцвет, не родишь. Давай хоть в дело вложимся, возьму серьезный кредит под залог недвижимости. Заживем наконец-то для себя, — ласково, с бархатной, почти отеческой заботой в голосе произнес мой супруг Роберт, аккуратно, с хирургической точностью отрезая кусочек рыбы.
Он даже не удосужился поднять на меня глаз. Сказал это так обыденно, так буднично, словно попросил передать солонку или поинтересовался прогнозом погоды на завтра.
Моя рука с вилкой, занесенная над тарелкой, замерла в воздухе. Слово «пустоцвет» эхом, многократно усиленным пустотой, внезапно образовавшейся внутри меня, отскочило от дизайнерских стен, ударилось о мраморный пол и, набрав инерцию, вонзилось мне прямо в грудь, в самое сердце. Не «у нас, к сожалению, не получается», не «мы обязательно со всем справимся, дорогая», а «ты — пустоцвет». Емко, хлестко, окончательно.
Я смотрела на мужчину, с которым делила постель, крышу, все радости и, как мне тогда казалось, самую большую, самую невыносимую боль своей жизни на протяжении последних семи лет. Смотрела на его безупречно ухоженные руки с аккуратным маникюром, на идеальный пробор, не тронутый сединой, на эту мягкую, всепрощающую, чуть усталую улыбку, которую он так часто, с видимым удовольствием демонстрировал нашим общим друзьям и многочисленным родственникам, годами виртуозно играя роль благородного мученика при «бракованной», неполноценной жене.
Если бы он произнес эти слова позавчера, или даже вчера утром, я бы, наверное, мгновенно разрыдалась. Упала бы перед ним на колени, в очередной, тысячный раз прося прощения за свою неполноценность, за то, что лишаю его, такого замечательного и любящего, радости отцовства, возможности продолжить свой род. Я была настолько измотана, настолько раздавлена удушающим, парализующим волю чувством собственной вины, что, вполне возможно, на следующее же утро, покорно, как овца на заклание, пошла бы к нотариусу. Лишь бы он не злился. Лишь бы он не ушел, не оставил меня одну в этой огромной, пустой квартире. Лишь бы он продолжал меня терпеть.
Но он сказал это сегодня. А вчера, всего несколько часов назад, я получила результаты медицинских анализов, которые перевернули всё моё представление о нашей совместной жизни, о нём и о себе самой. Они не просто перевернули, они взорвали мой мир, оставив на месте привычной реальности лишь дымящиеся руины.
Пять лет. Шестьдесят бесконечных месяцев. Почти две тысячи дней непрекращающегося, раскаленного ада, который врачи в дорогих частных клиниках деликатно, с сочувственными улыбками называли «планированием беременности».
Вся моя жизнь, все мои интересы, мечты и планы превратились в один бесконечный, сводящий с ума календарь овуляций, базальной температуры, графиков приема гормональных таблеток и свечей. Мой живот, когда-то плоский и подтянутый, был иссиня-черным, сплошь покрытым гематомами от постоянных, ежедневных инъекций препаратов, которые я, зажмурившись от страха и отвращения, колола себе сама, стоя перед зеркалом в ванной. Я прошла через три мучительные, изматывающие попытки ЭКО, две диагностические лапароскопии, километры УЗИ-лент, запечатлевших мои внутренние органы во всех ракурсах, и литры, настоящие литры пролитых в ванной слез, когда очередной, купленный в аптеке тест на беременность с издевкой показывал предательскую, единственную полоску.
И каждый раз, когда я, шатаясь от усталости и отчаяния, выходила из клиники с очередным отрицательным результатом ХГЧ, Роберт встречал меня в коридоре или дома с трагически-понимающим, скорбным лицом, достойным античной трагедии.
— Ничего, малыш, — вздыхал он тогда, крепко, до хруста в ребрах прижимая меня к себе, и в его голосе слышались слезы. — Бог не дает, значит, сейчас просто не время. Значит, у Него на нас другие планы. Главное, что у нас есть мы, наша любовь. Я же тебя не бросаю, не предаю, хотя моя мама давно, очень давно говорит, что мне, как единственному сыну, нужен наследник, продолжение фамилии. Но я выбрал тебя.
И я таяла. Я буквально задыхалась от приливной волны благодарности и любви к этому человеку. Какой же мне достался святой, какой великодушный человек! Он терпит мои бесконечные гормональные срывы, перепады настроения, истерики, он безропотно оплачивает (как я тогда, наивная, думала) значительную часть этих безумно дорогостоящих процедур, он держится рядом, несмотря ни на что. Я чувствовала себя дефектной, сломанной, никчемной игрушкой, которую по какой-то нелепой случайности не выбросили на помойку, а оставили пылиться на полке.
А Роберт тем временем, методично, планомерно и удивительно нежно вплетал в наши вечерние разговоры за бокалом вина тему моей квартиры. Это была роскошная четырехкомнатная квартира в старинном доме с высокими потолками в самом сердце исторического центра, доставшаяся мне по наследству от любимой бабушки. Моя крепость. Мой спасательный круг. Моя единственная связь с прошлым, где я была счастлива и здорова.
— Элиз, налоги на недвижимость катастрофически растут, давай переоформим квартиру на меня, у меня, как у ветерана боевых действий (хотя он служил в штабе), есть серьезные льготы, мы сэкономим кучу денег, — начинал он издалека еще в прошлом году.
— Любовь моя, мне для критического расширения бизнеса, для выхода на новый уровень срочно нужен залог. Банки требуют ликвидную недвижимость в центре. Мы ведь семья, единое целое, какая разница, на ком из нас юридически записаны эти квадратные метры? — уговаривал он меня полгода назад, заглядывая в глаза с собачьей преданностью.
Я сопротивлялась. Сама не зная почему, инстинктивно, на каком-то подсознательном, животном уровне цепляясь за эту последнюю материальную опору в моей жизни. Но грызущее, удушающее чувство вины точило меня изнутри, как термиты точат старое дерево. Он страдает из-за меня. Он лишен счастья отцовства из-за моего бракованного, дефектного организма. Он тратит свои лучшие годы на женщину, которая не может дать ему главного. Может быть, действительно отдать ему эту чертову квартиру? Загладить хоть каплю своей вины? Стать для него еще лучше, еще покорнее?
Всё, абсолютно всё изменилось три дня назад.
Мой лечащий врач, репродуктолог с мировым именем, внезапно ушла в декретный отпуск (какая злая, циничная ирония судьбы), и меня, как «сложный случай», передали другому специалисту, суровой, дотошной и прямолинейной женщине старой закалки — Марте Карловне. На первом же приеме она, даже не взглянув на меня, сдвинула массивные очки на кончик носа и, медленно, внимательно пролистывая мою пухлую, как семейный роман, медицинскую карту, нахмурилась.
— Элизабет Палмер, я вижу ваши бесконечные, изматывающие гормональные стимуляции. Вижу ваши анализы, показатели которых скачут, как кардиограмма инфарктника. Судя по всему, вы абсолютно, клинически здоровы. Да, в самом начале был небольшой спаечный процесс в трубах, но мы его успешно и давно устранили хирургическим путем. Это не могло быть причиной бесплодия на протяжении такого длительного срока. Скажите мне, голубушка, а где свежая спермограмма вашего супруга? В карте я вижу только самые первые результаты пятилетней давности.
— Роберт сдавал… сдавал тогда, пять лет назад… в другой, очень известной частной клинике. Он сказал мне, что результаты отличные, что врач назвал его «абсолютно здоровым мужчиной», что у него всё как у космонавта, нормоспермия, — робко, заикаясь от волнения, ответила я.
Марта Карловна посмотрела на меня поверх очков долгим, тяжелым, полным нескрываемого сочувствия и профессиональной усталости взглядом.
— «Сказал» — это, знаете ли, к делу не пришьешь, дорогая моя. В медицине мы верим фактам, бумагам, результатам лабораторных исследований, а не словам, пусть даже самым красивым и убедительным. В вашей медицинской карте результатов его анализов нет. От слова «совсем». Моя рекомендация: пусть он сдаст спермограмму завтра же. Срочно. В нашей лаборатории. Иначе я вас больше стимулировать не буду, я не возьму на себя такую ответственность, вы себе печень посадите, гормональную систему убьете окончательно и яичники истощите до состояния сухофруктов! Мы лечим не того пациента, Элизабет.
Роберт тогда, услышав мою просьбу, лишь отмахнулся с досадой. Сказал, что у него аврал на работе, что он очень занят подготовкой к важной сделке, что сдаст анализы на следующей неделе, когда освободится. Но зерно сомнения, глубокого, холодного сомнения, посеянное строгим и прямолинейным врачом, уже дало свои первые, ядовитые всходы.
Вчера днем, когда Роберт был на работе, я занималась рутинной уборкой в его кабинете и случайно, протирая пыль, задела его открытый ноутбук, стоящий на столе. Он, в спешке уходя утром, забыл выйти из своей личной электронной медицинской карты, куда заходил накануне вечером, чтобы посмотреть результаты последних анализов крови на холестерин (он очень трепетно относился к своему здоровью). Сама не зная зачем, ведомая каким-то иррациональным шестым чувством, задыхаясь от собственной дерзости, я вбила в строку поиска по документам всего одно слово — «спермограмма».
Файл нашелся мгновенно, словно только и ждал моего запроса. Датирован он был четырьмя годами ранее. Тем самым временем, когда мы только-только начали всерьез бить тревогу, когда я прошла через свою первую, неудачную попытку ЭКО.
Я открыла PDF-документ, и в глазах моих потемнело. Буквы и цифры плыли, сливаясь в неразборчивые пятна. Я заставила себя сконцентрироваться. Взгляд судорожно пробежал по строчкам лабораторного бланка: Объем… Вязкость… pH… Количество сперматозоидов в 1 мл — 0. Общее количество сперматозоидов в эякуляте — 0. 0. Ноль. Заключение, выделенное большими, жирными, кричащими буквами: Азооспермия. Абсолютное, необратимое мужское бесплодие.
Сначала я просто физически не могла понять смысл прочитанного. Мозг отказывался воспринимать информацию, вступающую в такое чудовищное противоречие с моей реальностью. Я перечитала раз, другой, третий. Буквы прыгали перед глазами. Значит, лаборатория ошиблась? Такое ведь бывает, верно? Человеческий фактор, перепутали образцы… Но чуть ниже к заключению был прикреплен еще один файл — развернутая консультация ведущего андролога клиники, датированная неделей позже. Диагноз был подтвержден. Рекомендовано использование донорского материала или усыновление. В самом низу страницы стояла аккуратная, размашистая подпись: «Пациент ознакомлен с результатами и прогнозом под роспись». Дальше следовала его, Роберта, подпись. Знакомая мне до боли подпись.
Пациент был ознакомлен. Роберт всё знал. Всю правду. От начала и до конца.
Четыре года. Четыре долгих, невыносимых года он доподлинно знал, что физически, биологически не может иметь детей. Ни со мной, ни с какой другой женщиной в мире. Четыре года он, не моргнув глазом, смотрел, как я, корчась от боли и тошноты, глотаю горсти гормональных таблеток, от которых меня рвало по утрам. Как я, дрожа от ужаса, ложусь под общий наркоз для пункции фолликулов, рискуя здоровьем. Как я сгораю от стыда, унижения и собственной неполноценности перед его матерью на семейных застольях, когда та, поджав губы, театрально вздыхала и желала нам «поскорее обзавестись пополнением, пока она еще жива». Как я плачу ночами, уткнувшись в подушку и кусая губы до крови, чтобы не разбудить его, моего «святого» мужа, своим горем.
Он знал. И он молчал. Он хладнокровно, расчетливо молчал. И он позволял мне, день за днем, месяц за месяцем, брать всю вину, весь этот непосильный груз на себя. Он подпитывал во мне это чувство вины, взращивал его, как редкий, ядовитый цветок.
Зачем? Зачем он сотворил со мной это? Ответ нашелся удивительно быстро, он лежал на поверхности, циничный и простой, как все гениальное. Моя вина, моя сокрушительная, парализующая вина была для него идеальным, безотказным рычагом давления. Покорная, раздавленная чувством собственной неполноценности, вечно обязанная ему жена — идеальная жертва для манипулятора. Из нее можно вить веревки, из нее можно лепить всё, что угодно. У нее можно забрать всё. Абсолютно всё. В том числе — эту роскошную, элитную недвижимость в историческом центре, на которую он зарился с самого первого дня нашего знакомства.
Я просидела на полу перед его ноутбуком в кабинете несколько часов. Слез не было. Было странное, пугающее ощущение, что с меня, живой, медленно и аккуратно сняли кожу, а потом окатили ледяной, арктической водой. Боль от предательства была настолько масштабной, настолько всеобъемлющей, что в какой-то момент мозг просто отключил все нервные окончания, чтобы я не сошла с ума от болевого шока. На смену отчаянию и горю пришло нечто совершенно новое, холодное, кристально ясное и твердое, как алмаз. Злость. Концентрированная, ледяная, спасительная злость.
— Элиза? Элиза! Ты меня слышишь? — голос Роберта, прозвучавший в столовой, вернул меня в реальность, заставив вынырнуть из пучины воспоминаний. — Что ты молчишь, дорогая? Я же как лучше хочу, для нас обоих. Тебе нужно отвлечься от этих своих… постоянных женских неудач, от этой зацикленности на материнстве. Давай займемся серьезным бизнесом, будем путешествовать, мир посмотрим. Так что, завтра едем к нотариусу? Документы я уже подготовил, всё проверил, тебе нужно только поставить подпись.
Я медленно, очень медленно положила вилку на льняную салфетку. Взяла хрустальный бокал, сделала глоток вина, наслаждаясь его терпким вкусом. Взглянула на него.
Какой же он жалкий, какой ничтожный в этой своей абсолютной, непоколебимой самоуверенности.
— Пустоцвет, значит? — тихо, почти шепотом переспросила я. Мой голос звучал на удивление ровно, спокойно, без единой дрожи.
Роберт слегка поморщился, изобразив на лице привычную маску глубокого сострадания и муки.
— Зайка, ну зачем ты снова цепляешься к словам? Ты же знаешь, я это любя. Я принимаю тебя любой, со всеми твоими… особенностями. Другой мужчина на моем месте давно бы ушел к нормальной, здоровой женщине, которая родила бы ему кучу наследников. А я здесь. С тобой. Я люблю тебя, несмотря ни на что. Но и ты должна пойти мне навстречу, понять мои мужские амбиции. Семья — это всегда взаимные уступки, компромиссы.
— Ты абсолютно прав. Взаимные, — я встала из-за стола, поправив платье.
Медленно подошла к старинному комоду в углу столовой, открыла верхний ящик и достала оттуда аккуратную, синюю папку. Вчера вечером, вернувшись из его кабинета, я не просто всё прочитала. Я всё распечатала. Каждую справку, каждый лабораторный бланк, каждый протокол ЭКО, каждую консультацию врача. И даже выписку с его «тайного» банковского счета, которую нашла в той же медицинской карте в разделе «Оплата услуг» (оказывается, его якобы «убыточный и проблемный бизнес» приносил отличный, стабильный доход, который он аккуратно, месяц за месяцем переводил на счет своей матери в другом городе, пока мы жили практически исключительно на мою зарплату и мои сбережения).
Я вернулась к столу и с силой бросила тяжелую папку прямо поверх его тарелки с недоеденной запеченной рыбой. Рыба брызнула соусом на пластик.
— Что это за макулатура? — он брезгливо стряхнул капли соуса с папки кончиками пальцев.
— Твоя путевка в новую, удивительную жизнь, Роберт. Ознакомься на досуге. Тебе будет полезно.
Он открыл папку. Его взгляд скользнул по первой странице, по бланку той самой лаборатории четырехлетней давности. Я видела, как в ту же секунду с его лица, словно содранная маска, сползла вся спесь, всё благородство, вся уверенность в себе. Кожа мгновенно посерела, приобретя землистый оттенок, зрачки расширились от ужаса, дыхание перехватило. Он судорожно, трясущимися руками перевернул страницу, потом еще одну, наткнувшись на свою собственную подпись.
— Откуда… откуда всё это у тебя? — его голос дал петуха, сорвался на жалкий, писклявый фальцет. Бархат и забота исчезли без следа, остался только животный, липкий страх разоблачения.
— Ты забыл выйти из своего аккаунта, милый. Какая непростительная оплошность для такого гениального стратега и манипулятора.
— Элиза, послушай меня, я могу всё объяснить! — он вскочил из-за стола, опрокинув стул. Тяжелый дубовый стул с грохотом рухнул на мраморный пол, эхо разнеслось по всей квартире. — Это чудовищная ошибка лаборатории! Я как раз собирался пересдать анализы в другом месте, я не верил им! Я просто не хотел тебя расстраивать, не хотел наносить тебе психологическую травму! Я оберегал тебя!
— Не хотел расстраивать? Оберегал меня? — я сделала шаг к нему, и ледяное спокойствие, державшее меня последние сутки, наконец-то дало трещину, выпуская наружу ревущее, всеочищающее пламя. — Ты, тварь, хладнокровно смотрел, как меня режут на операционном столе! Ты смотрел, как у меня клочьями выпадают волосы от бесконечных гормональных стимуляций! Ты заставлял меня верить, что я неполноценная, что я «брак», что я никчемная женщина! Четыре года, Роберт! Четыре долгих года ты жрал мою жизнь, мое здоровье, мою молодость и мои деньги, чтобы потом, в один прекрасный вечер, ласково назвать меня пустоцветом и оттяпать мою квартиру?!
— Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь в мужской психологии! Если бы я тогда сказал тебе правду, ты бы меня бросила! Ты бы ушла! — закричал он, пятясь к стене, и в его глазах я увидела панику загнанного в угол зверя. — А я любил тебя! Я хотел быть с тобой!
— Ты любил эти квадратные метры в центре города и свой комфорт за мой счет. Больше ты ничего в этой жизни не любил.
— Элиза, послушай… мы можем всё исправить! Мы можем взять донора! Или усыновить ребенка, сейчас это модно! Квартира тут вообще ни при чем, это просто для бизнеса, для нашего общего будущего… Я перепишу её обратно на тебя потом!
— Квартиру я на тебя переписывать не стану, — отрезала я, чувствуя, как с каждым произнесенным словом я становлюсь всё выше, сильнее, свободнее от этого человека. — А вот твои вещи я уже переписала. Буквально час назад.
— В каком смысле «переписала»? — он непонимающе захлопал глазами, на лице появилось глуповатое выражение.
— В самом прямом.
Я развернулась и быстрыми шагами пошла в просторный коридор. Он, спотыкаясь, побежал за мной, что-то несвязно бормоча на ходу.
У входной двери в ряд стояли шесть огромных, доверху набитых черных мусорных пакетов на 120 литров каждый. В них буграми выпирали его дорогие итальянские костюмы, коллекция эксклюзивных кроссовок, которые он собирал годами, игровая приставка, ноутбук со всей информацией и флаконы с элитным парфюмом. Никаких аккуратных чемоданов, никаких сборов. Я скидывала всё это в мешки, как мусор. Чем оно, по сути, и являлось в моем доме.
— Ты что наделала, сумасшедшая?! — взвизгнул Роберт, кидаясь к мешкам и пытаясь нащупать сквозь пластик свои вещи. — Там мои швейцарские часы в коробке! Там дорогая техника, макбук! Пиджаки помутся, их нельзя так хранить! Ты понимаешь, сколько это всё стоит?!
— Скажи спасибо, что я, в порыве чувств, не выкинула всё это дерьмо из окна, — я решительно распахнула массивную входную дверь, впуская в квартиру прохладный воздух с лестничной клетки. — Вон отсюда. Прямо сейчас.
— Ты не имеешь права меня выгонять! Я твой муж! Это и мой дом тоже! Мы в законном браке, чёрт возьми! Я вызову полицию!
— Квартира куплена до брака. Она принадлежит мне на праве собственности. Ты здесь даже не прописан, ты здесь никто. У тебя есть ровно десять секунд, Роберт, чтобы вынести свои вонючие пакеты на лестничную клетку, иначе я вызываю полицию и говорю диспетчеру, что в мою квартиру проник посторонний, агрессивный мужчина, который угрожает мне физической расправой. Поверь, они приедут очень быстро.
Роберт выпрямился, оставив мешки в покое. Его лицо исказилось от бессильной злобы, ненависти и унижения. Маски были сброшены окончательно и бесповоротно. Предо мной стоял трусливый, алчный, подлый и бесконечно мелкий человек, которого я, ослепленная любовью, комплексами и чувством вины, умудрялась не замечать все эти долгие, потерянные годы.
— Ты еще пожалеешь об этом, стерва, — прошипел он, хватая первые два пакета. — Кому ты нужна в свои тридцать три года, истеричка с напрочь убитым гормонами здоровьем? Да ты выглядишь на сорок пять, посмотри на себя в зеркало! Сдохнешь тут одна в своей огромной «сталинке», и никто о тебе не вспомнит!
— Лучше сдохнуть одной в своей квартире, чем жить с паразитом в одной постели. Время пошло, Роберт. Пять секунд. Телефон у меня в руке.
Он грязно, виртуозно выругался, схватил еще два мешка и с трудом выволок их за порог, тяжело дыша от ярости. Оставшиеся два я просто брезгливо выпнула ногой на лестничную клетку.
— Ключи, — я протянула руку ладонью вверх.
Он со злостью швырнул тяжелую связку мне прямо в ноги. Ключи со звоном разлетелись по мрамору.
— Завтра же я подаю на развод! Я найму лучших адвокатов! Я потребую раздел имущества, всего, что нажито в браке! Техника, мебель, машина… Ты останешься ни с чем!
— То, что нажито в браке исключительно на мою зарплату и мои сбережения, пока ты, крыса, откладывал все свои немалые доходы мамочке на счет? — сладко, с нескрываемым торжеством улыбнулась я, глядя ему прямо в глаза. — Встретимся в суде, дорогой. Мой адвокат с огромным удовольствием изучит все твои скрытые банковские транзакции за последние четыре года. Прощай, Роберт. Навсегда.
Я с силой захлопнула массивную дубовую дверь, щелкнула всеми замками, засовами и прислонилась спиной к прохладной, надежной стали.
В квартире повисла звенящая, неестественная тишина. Не было слышно ни его шагов за дверью, ни звука закрывающегося лифта, ни его фальшивого, такого привычного голоса. Только мерное, равнодушное тиканье старинных настенных часов на стене столовой.
Я медленно, чувствуя, как силы покидают меня, сползла по двери на пол. Обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. Я ждала, что сейчас начнется дикая истерика. Что я буду навзрыд рыдать по разрушенному браку, по потерянным годам, по своей растоптанной любви, по своей наивности.
Но слез не было. Абсолютно сухие глаза.
Вместо слез где-то глубоко внутри, в самом центре моего существа, в районе солнечного сплетения, зародился тихий, едва слышный смешок. Он поднимался выше, ширился, крепчал, пока не вырвался наружу громким, искренним, очищающим, освобождающим хохотом. Я смеялась до слез, до колик в животе, до изнеможения. Я смеялась над его жалким, перекошенным от страха лицом, над этими нелепыми черными мешками для мусора, в которых лежала вся его «роскошная» жизнь, над собственной, фантастической, феноменальной глупостью, которая, слава богу, наконец-то закончилась сегодня.
Я жива. Я здорова, несмотря ни на что. Я не «пустоцвет». Я — женщина, перед которой только что открылся целый огромный мир, чистый, свободный от лжи, предательства и манипуляций.
Прошло полгода.
Бракоразводный процесс был ожидаемо грязным, утомительным и долгим. Узнав о том, что у моего адвоката есть неопровержимые доказательства его финансовых махинаций, утаивания доходов и тайных переводов денег родственникам, Роберт моментально пошел на попятную. Он подписал мировое соглашение на моих условиях, отказавшись от любых материальных претензий, лишь бы я не давала ход делу о мошенничестве. С тех пор я его не видела и не слышала, и, если верить нашим общим знакомым, он переехал жить к маме в другой город, попутно рассказывая всем, кто готов слушать, какая я бессердечная, меркантильная и жестокая стерва, разрушившая жизнь святому человеку.
Пусть говорит всё, что ему вздумается. Меня это больше не волнует. Ни капли.
Мой организм, очистившись от лошадиных доз ненужных гормонов, от ежедневного, удушающего стресса и страха, начал буквально расцветать на глазах. Ушли синяки под глазами, вернулся природный блеск в волосах и здоровый румянец на щеках. Я записалась в бассейн, пошла на курсы керамики, поменяла опостылевшую работу на ту, о которой мечтала всю жизнь, связанную с ландшафтным дизайном, и затеяла в квартире грандиозный ремонт. Я безжалостно выбросила всю старую мебель, сорвала обои со стен, вместе с которыми словно сорвала, соскоблила слой тяжелых, гнетущих воспоминаний о жизни с Робертом. Теперь здесь светло, просторно и пахнет свежей краской и деревом.
Сегодня суббота. Я стою у огромного, вымытого доблеска окна на своей новой, светлой, минималистичной кухне и пью утренний кофе, наслаждаясь тишиной. За окном — золотая, теплая осень.
Телефон на столе коротко вибрирует. Пришло сообщение в мессенджере.
«Элизабет, доброе утро. Это доктор Марта Карловна. Помните, мы обсуждали ваш случай? Я тут недавно была на международном симпозиуме и познакомилась с отличным, передовым репродуктологом. Он творит настоящие чудеса даже с самыми сложными историями, хотя ваш анамнез теперь, после перерыва, абсолютно чист. Если вы всё еще мечтаете стать мамой, я бы очень советовала вам с ним встретиться, просто для консультации. Переслать контакт?»
Я улыбаюсь, глядя на экран телефона. Делаю глоток горячего, ароматного кофе.
«Спасибо огромное, Марта Карловна, — быстро печатаю я в ответ. — Контакт, пожалуйста, сохраните, он может пригодиться. Но пока я хочу просто пожить. Для себя. Насладиться каждым днем свободы. А там — как Бог даст. Я больше никуда не спешу».
Я откладываю телефон, открываю окно настежь, впуская в дом свежий, прохладный осенний ветер, и полной грудью вдыхаю этот пьянящий, ни с чем не сравнимый запах свободы и новой жизни. У меня впереди вся жизнь. И в ней больше нет, и никогда больше не будет места ни для пустых, лживых людей, ни для удушающего чувства вины.
Я — не пустоцвет. Я только-только начинаю по-настоящему цвести. И мой цвет будет прекрасен.