В конце октября Маргарита внезапно почувствовала себя плохо. Это произошло на кухне: она мыла стеклянную банку, та выскользнула из рук, и женщина упала следом. Сосед с верхнего этажа услышал шум и сразу вызвал врача. С того дня левая рука слушалась её с трудом, а по квартире она передвигалась медленно, опираясь на палку и делая короткие, осторожные шаги.
Днём с ней оставалась соседка с того же этажа — тётя Валентина, энергичная женщина небольшого роста с звонким голосом, в прошлом работавшая на почте. Я платила ей за помощь и искренне радовалась, что удалось найти такого надёжного человека. По вечерам приезжала уже я сама.
Дмитрию я толком ничего не рассказывала. Просто говорила, что навещаю пожилую родственницу, и он обычно кивал, не вдаваясь в подробности. Он вообще редко задавал лишние вопросы, и мне это было удобно — меньше объяснений, меньше поводов для будущих сожалений.
Мы начали встречаться весной, и за эти полгода он знал о моей семье только то, что родителей у меня нет, а воспитала меня мамина тётя. В тот вторник я вернулась домой ближе к девяти вечера. Дмитрий уже сидел на кухне — я весной дала ему запасной ключ и теперь иногда жалела об этом. Не сильно, а так, смутно, по-хозяйски, словно когда забываешь закрыть окно на балконе и начинается дождь.
Он был в своём старом любимом свитере, который я уже давно хотела выкинуть, и молча ждал.
– Ты опять у неё была, – тихо сказал он.
Приходилось наклоняться ближе, чтобы расслышать.
– Я здесь уже часа два точно сижу.
– Я же написала тебе.
– Написала. «Буду поздно». Маша, у нас на этой неделе не было ни одного нормального вечера. Я тебя почти не вижу.
Я помолчала, собираясь с мыслями.
– Ей сейчас действительно тяжело, – ответила я наконец. – Днём с ней тётя Валентина, а вечером я. Больше просто некому.
– У неё же есть свои дети?
– Был сын. Давно уже ничего нет.
– В каком смысле «нет»?
Я только пожала плечами. В самом прямом смысле. Он ушёл из жизни много лет назад. Дмитрий это знал — я рассказывала, но он иногда переспрашивал, будто хотел, чтобы я произнесла это вслух ещё раз.
– Вот видишь, – продолжил он. – Живёт одна, слегла — и теперь это твоя постоянная забота?
Я разогрела ужин и поставила тарелку перед ним.
– Дим, ты хочешь, чтобы я совсем перестала к ней ездить?
– Я хочу, чтобы ты ездила реже. Хотя бы раз в неделю.
– Я буду ездить так часто, как нужно, – твёрдо сказала я. – Это не обсуждается. Если тебе это не подходит, давай честно подумаем, зачем мы вообще вместе. Последнее время у меня ощущение, что ты любишь меня только тогда, когда я удобная и свободная.
Дмитрий удивлённо поднял глаза. Кажется, впервые я сказала ему всё прямо, без привычного сглаживания углов и улыбок.
– Маш, ну ты чего?
– Ничего. Я просто говорю правду.
Он доел молча, встал, надел куртку. Я стояла у окна и смотрела, как в темноте мигает яркая вывеска напротив. Перед уходом он тихо проворчал:
– Ну хоть она тебе не родная… А то бы ты вообще с ума сошла.
Фраза повисла в воздухе. «Хоть не родная». Что значит это «хоть»?
Через пару дней Дмитрий позвонил, словно ничего не произошло, и предложил встретиться. Я ответила, что сейчас у родственницы. Он помолчал и буркнул: «Ну ладно».
В четверг Маргарита попросила достать старый фотоальбом с антресолей — коричневый, потрёпанный временем. Я принесла его, положила ей на колени. Она медленно перелистывала страницы здоровой рукой. И вдруг среди старых снимков с семейных застолий и двоюродных сестёр я увидела себя: тонкие косички, платье в красный горох, я на руках у женщины, которую когда-то называла мамой. Следом — школьная форма, первые классы.
Я, конечно, видела эти фотографии раньше, но то, что Маргарита аккуратно вклеила их в свой альбом, стало для меня настоящим открытием.
– Ты и меня сюда вставила… – удивлённо произнесла я.
– Ну конечно, – улыбнулась она. – А куда мне тебя ещё клеить? Ты же моя внучатая племянница!
Я села прямо на пол рядом с креслом. Маргарита искоса посмотрела на меня и положила лёгкую сухую ладонь мне на голову, словно старый, хрупкий лист.
– А что, плохо, что я тебя вклеила?
– Нет, очень хорошо, – искренне улыбнулась я. – Даже замечательно.
В тот же вечер Дмитрий пришёл с пиццей. Пока он был в ванной, его телефон на кухне зажёгся и издал звук. Я не собиралась читать сообщения, но уведомление выскочило крупно, на полэкрана: «Сынок, ну сколько можно? Она же ей неродная, а она там сидит сутками. У девочки явно комплексы, жалко, конечно, но тебе это надо?»
Это писала его мать, Татьяна Петровна. Мы виделись всего пару раз — она всегда улыбалась, называла меня Машенькой… А теперь вот это.
Я ничего не сказала ни в тот вечер, ни на следующий день. Когда Дмитрий ушёл за полночь, я сняла с холодильника нашу совместную фотографию с майских праздников и убрала её в ящик стола. Не выбросила — просто спрятала. Сама не знаю зачем.
Наутро я снова поехала к Маргарите. Она быстро уставала, мало ела, часто дремала в кресле. Я сидела рядом с книгой, но читалось плохо. Во сне она вдруг пробормотала:
– Машенька… я всегда боялась, что ты вырастешь, вспомнишь, что я тебе никто, и уйдёшь…
Эти слова глубоко запали мне в душу. Значит, все эти годы она жила с этим страхом. А Татьяна Петровна, которая едва меня знала, была уверена, что «неродная» — это автоматически «неважная». Только Маргарита боялась меня потерять по-настоящему.
Вечером Дмитрий пригласил меня в субботу к своей матери. Я согласилась. А потом споткнулась о его тапочки в коридоре. Молча собрала все его вещи — зарядку, книги, шампунь, бритву — в большой пакет и отнесла консьержу.
– Виктор Павлович, когда Дмитрий придёт, отдайте ему, пожалуйста. И ключ заберите. Ко мне больше не пускайте.
В субботу Татьяна Петровна открыла дверь в нарядной блузке с бантом, с аккуратным каре и подкрашенными губами.
– Машенька, проходи, дорогая.
Мы пообедали. Она рассказывала про работу в отделе кадров на заводе, про предстоящие премии и нервную, но важную деятельность. Потом перешла к главному:
– Мы почти одна семья. Я вижу, что у вас с Димой что-то не так. Давай поговорим как взрослые. Я понимаю, у тебя пожилая знакомая болеет, и сочувствую. Но не видеть родного человека целую неделю ради чужого — это перебор. Родные всегда важнее.
Дмитрий кивнул: «Мам, она сама понимает». В этот момент я внезапно осознала, что чужим для меня стал именно он.
Татьяна Петровна принесла свой семейный альбом в бордовой обложке с золотым тиснением и начала показывать: вот она молодая, вот отец Дмитрия, вот дача, крестная, море, двоюродные родственники. «Видишь, Маша? Вот это — настоящая семья. Все свои, все на связи».
Я молча достала из сумки несколько фотографий из альбома Маргариты и положила поверх их семейных снимков. Я на руках у мамы, я в школе, я с Маргаритой.
– А это моя семья, – спокойно сказала я. – Мать уехала за границу, отец — на север. Меня вырастила Антонина… то есть Маргарита Ильинична, мамина тётя. Она моя двоюродная бабушка. Она не «знакомая» и не «чужая». Она самый родной мне человек. Она никогда не упрекала, что я ей не дочь. А вы объясняете мне, кто мне родной.
Я посмотрела на Дмитрия:
– Твоя мама считает, что ради тебя я должна реже видеть Маргариту. Вы оба считаете её чужой. Моя мать от меня отказалась. Отец тоже. А эту женщину я не променяю ни на кого.
Я встала и пошла к выходу.
– Твои вещи у консьержа. Ключ верни сейчас.
Дмитрий пытался что-то сказать, но я ушла. Ключ он позже отдал консьержу.
Через некоторое время я перевезла Маргариту к себе. Дмитрий ещё какое-то время писал и звонил, даже говорил, что готов «принять» её. Я попросила не делать мне одолжений и заблокировала номер.
Я ни разу не пожалела о своём решении. Разве что получилось немного резко… Но иногда именно так и нужно поступать, чтобы остаться собой.