Маргарита никогда не считала себя хозяйственной. В шкафу — три кастрюли, купленные ещё в студенчестве, половник с расплавленной ручкой, и старый чайник с пятнами от времени. На подоконнике — фикус, переживший два переезда, бабушкину смерть и первый серьёзный разговор о разводе. Он рос, как и она, упрямо, боком, в тень.
Когда-то она мечтала о большом доме с мансардой, с лестницей и запахом хлеба по утрам. Потом — просто о кухне, где никто не хлопает дверьми. Потом — о спальне, где она может запереться. Сейчас — о квартире, в которую никто не придёт без стука.
Именно поэтому она не отдавала ключей даже Константину. У него был свой. Старый, тугой. Но ей важно было чувствовать: закрытая дверь — её выбор.
Квартира досталась от бабушки. С застеклённым балконом, где пыль лежала слоями, как кольца дерева — можно было отчитывать по ним годы. Бабушка всегда говорила:
— Не пускай в дом никого с просьбой «временно пожить». Эти временные — самые прилипчивые.
Маргарита тогда смеялась. Теперь — не смеялась.
Потому что «временно» — это как раз то слово, с которого начинались все беды. Временно посидеть у неё с детьми. Временно одолжить денег. Временно «переждать». Временно прописаться.
Именно это слово нависло в воздухе, когда она увидела Валентину Аркадьевну через окно.
Именно оно зазвенело, когда в коридоре раздался голос:
— Здравствуй, Риточка…
Маргарита не вздрогнула. Просто подтянула рукава, как врач перед операцией. Она знала — сейчас попытаются вскрыть её пространство.
А она — не даст.
—-
Маргарита стояла у окна своей двухкомнатной квартиры на первом этаже и с сомнением наблюдала, как Валентина Аркадьевна, её свекровь, семенила по двору в потрёпанных тапках, с пакетом из «Магнита». Судя по натяжению ручек, он был набит варёной колбасой и детским печеньем. Значит, пришла не с пустыми.
У Валентины Аркадьевны был ритуал — покупать продукты перед «важным разговором».
Маргарита устало выдохнула и опёрлась на подоконник. За пятнадцать лет совместной жизни с Константином она научилась угадывать беду по походке его матери. Сегодня та шла, как прокурор с обвинительным заключением — напряжённая, с надутыми губами и выражением «щас как начну говорить — держитесь».
— Привет, Риточка, — натянуто произнесла Валентина Аркадьевна, уже разуваясь в коридоре. Тапки она поставила рядом с кедами Константина, как будто метила территорию.
Маргарита взяла у неё пакет и машинально поставила на стол. Там действительно оказалась докторская колбаса, два пакета сушек и пачка чая с бергамотом.
— Проходите, — сдержанно сказала она. — Только без этих «нам надо поговорить». Уже чувствую, что ничего хорошего там нет.
— Ну что ты, Ритулечка, — голос был липко-сладким, но с металлической нотой, — я же как мать пришла. Как бабушка. Как старший член семьи. У меня просьба. Такая… ты сперва даже не поймёшь, зачем я это говорю. Присела бы?
Маргарита не села. Она встала за спинкой стула и скрестила руки. А Валентина Аркадьевна села вольготно, как у себя.
— В общем… — она прокашлялась, как перед премьерой, — Олеся, племянница Кости, твоя, значит, родственница через мужа… В общем, у неё сейчас беда. Муж сбежал, детей четверо, старшие в школу, младший — в сад, один на руках. С квартиры их выгнали. Съёмная была. А прописаться — некуда.
— Не понимаю, — спокойно сказала Маргарита, встретив её взгляд.
— Ну… прописаться где-то надо. А у тебя ведь квартира от бабушки, только на тебе. Просторная, район хороший, тихо. И ты тут одна.
— Уже начинаем, — пронеслось в голове Маргариты. — Весной она намекала, летом — подступалась. Теперь пошла в лоб.
— Простите, Валентина Аркадьевна. Вы всерьёз предлагаете мне зарегистрировать в своей квартире четверых чужих детей?
— Какие ж они чужие? Это же семья. Ты ведь без детей, не понять тебе, каково ночевать с грудничком у знакомых. А тут — выручка. Что, места жалко?
— Я не жадная. Я дальновидная, — сдержанно усмехнулась Маргарита. — Вы когда на Костю меня женили, бабушка была ещё жива. Помните, что она говорила?
— Ой, твоя бабка была ещё та ворчливая старуха, — фыркнула свекровь.
— Ага. Но квартиру оставила мне. Не Косте, не вам, не внукам — мне. Потому что знала, с кем имеет дело. Знала, что придёте со штампами и просьбой «пропиши родню». Пропишешь, потом по суду не выгонишь. Особенно если кто-то из них вырастет и откажется выписываться. А мне потом бегать годами? Нет уж.
— Ты себя слышишь? — вскочила Валентина Аркадьевна. — Холодная! Бездушная! Детям преподаёшь, а сама — сухарь. Мы тебе кто? Семья!
— Семья — это то, что в зеркале. Утром. И то — не всегда.
Валентина Аркадьевна схватилась за сердце. Или сделала вид. Эта сцена была старше их брака.
— Константин знает? — прошипела она.
— Знает. Только, как обычно, «не вмешивается», «подумать надо», «пусть ты решаешь». Он так же на работе: ни вперёд, ни назад.
Свекровь рванула к двери:
— Ну и сиди тут одна, со своими книгами! По завещанию! Молодец бабка — вырастила себе наследницу с бетонной душой.
Маргарита закрыла за ней дверь. В кухне зашипел чайник.
Константин вернулся поздно, как обычно по четвергам. Сбросил куртку, влетел на кухню.
— Мама заходила? — спросил, не глядя.
— Была. Колбасу принесла. В нагрузку к своему спичу.
— И ты ей?
— Сказала всё, что нужно.
— Рита, ну это же временно! Ну хоть младших пропиши. Для садика. Только регистрация…
— Для садика нужен адрес, а не моя квартира. Я — не учреждение милосердия.
— Да ёлки, Рита! Ты же…
— Какая? Самостоятельная? Упрямая? Без сентиментов? Я просто умею считать последствия. Эти «временно» превращаются в «а мы тут живём».
— Ты реально думаешь, что я бы так тебя подставил?
— Нет. Я думаю, ты бы промолчал. Как обычно. Сказал бы «а что я мог», когда уже поздно.
Он сел. Молчал. Пять минут тикали часы — как гильотина.
— Ладно, — выдохнул он. — Я поговорю с мамой.
— Не надо. Только вот что, Костя… Если ещё раз встанешь между мной и моей собственностью — будешь без жены.
Он смотрел на неё долго. Как будто впервые.
— Понял, — только и выдавил. — Но знаешь, Маргарита… ты с годами стала непробиваемой.
— Это потому, что я однажды уже поверила в любовь и родственные чувства. Хватило.
На следующее утро Валентина Аркадьевна прислала Маргарите сообщение:
«Ты разрушила жизнь Косте. Он разрывается между нами. Подумай о своём месте в этой семье, если ты вообще считаешь нас семьёй».
Маргарита перечитала трижды. Потом — удалила. Открыла ноутбук. В строке поиска набрала:
«Как защитить собственность от притязаний родственников. Дарственная. Отчуждение с правом проживания»
Константин в это утро собирался на работу медленно. Галстук у него, казалось, душил. Кофе остыл — Маргарита больше не предлагала подогреть. Они молчали. Только скрип половиц, плеск воды в умывальнике, дыхание.
— Я задержусь, — пробормотал он, не глядя.
— Работай, — отозвалась она, не отрывая взгляда от планшета.
Он постоял ещё немного, будто хотел что-то сказать — но не решился. Хлопнула дверь.
Маргарита посидела ещё немного в тишине, потом достала телефон. Набрала номер, который дала ей бывшая коллега.
— Алло? Анжела Тимофеевна? Здравствуйте. Мне нужно оформить дарственную. На жильё. Да, я единственный собственник. Нет, не на родственника. На подругу. Всё осознанно. Да, завтра подойдёт. Спасибо.
Она положила трубку. Окинула взглядом квартиру. Обои, которые клеила с бабушкой. Шкафчик с советским сервизом. Всё это было её. Пока.
Подруга была одна — та, что прошла с ней всё: девятый класс, развод, больницы, вечеринки, смерть бабушки. Марина. Юрист, разведена, без детей. Они давно страховали друг друга — «если что со мной — ты знаешь, где документы». Теперь Маргарита решила: пусть лучше квартира будет на Марине, чем на совести тех, кто видит в ней только «удобную жилплощадь».
Вечером Марина приехала. С пакетом пельменей и бутылкой «Осенней настойки».
— Ты уверена? — спросила она, растягиваясь на диване. — Я подпишу, ты знаешь. Но это серьёзный шаг.
— Серьёзнее — жить под угрозой, что завтра кто-то притащит бумагу о регистрации и скажет: «Мы семья».
— Костя ведь нормальный. Был…
— Был — ключевое. Он мягкий. А я — уже нет. Я больше не хочу быть той, кто «поймёт и примет».
— Ну ты всегда была с характером. Только раньше верила, что люди меняются.
— Верила. И что любовь — защита. А она — всего лишь ширма, за которой тебя оставляют одну.
Они выпили, поели пельменей, смеялись над сериалом. Потом Марина ушла. Маргарита осталась — с документами. В папке уже лежали паспорт, выписка и шариковая ручка.
В субботу, когда Валентина Аркадьевна уверенно ждала их «на блины», Маргарита была у нотариуса. Всё оформили за 40 минут.
— Добровольно передаёте? — уточнила нотариус.
— С самой доброй волей, — ответила она. — Именно той, которой меня считают лишённой.
Костя узнал вечером в воскресенье. Вошёл в прихожую, увидел женские сапоги у двери.
— Гости? — нахмурился.
— Подруга. Та, что теперь официально владеет этой квартирой. Я оформила дарственную. Жить здесь буду, пока хочу. А угрозы с кашей и чужими паспортами — больше не ко мне.
Он застыл.
— Ты… ты оформила всё за моей спиной?
— А ты мне сообщил, когда с мамой и Олесей обсуждал, как временно прописать её детей? Или я — предмет мебели, с которым не советуются?
— Рита, ты сошла с ума. Это наша с тобой жизнь! Наша квартира…
— Была. Теперь — моя. И теперь — Маринына. Поздравляю. Я сделала шаг к спокойствию.
Он сел, как поражённый током.
— То есть, если я сейчас уйду… я уже не смогу вернуться, как муж?
— Вернуться можешь. Но не как командир. Ни ты, ни твоя мама, ни её батальон.
— Зачем ты это сделала?
— Чтобы не повторить бабушкиных ошибок. Она всю жизнь жила «ради семьи». А умерла одна. Последний месяц она мне сказала: «Не дай им забрать у тебя ни крышу, ни свободу. Иначе станешь тенью в чужом доме».
В понедельник Маргарита пришла в школу. В учительской шептались.
— Слышала, у Маргариты-то теперь квартира не на ней. Подруге переписала, — шептала Ирина Васильевна, закручивая волосы на пальце.
— Да ты что? Прямо отдала?
— Сама Валентина Аркадьевна звонила. Всхлипывала в трубку: «эта змея выгнала сына и спасла квадратные метры».
Маргарита прошла мимо, будто не услышала. Хотя каждая фраза — как тонкое лезвие под кожу. Но сплетни были самой дешёвой платой за свободу.
Вечером Константин снова появился.
— Можно я просто побуду здесь немного? — тихо спросил он. — Мне негде ночевать…
— Хочешь остаться?
Он кивнул. Она — тоже.
— На диване. Одеяло в шкафу. Утром уходи пораньше. Я не готова к репризам твоей мамы за завтраком.
Он не спорил. Разделся молча, прошёл в комнату. Маргарита наливала себе чай и думала:
а ведь раньше он знал, какой я сахар кладу. А теперь даже не спросил. И, слава Богу.
Утром он не ушёл вовремя. В дверь позвонили. Маргарита уже знала, кто там.
Валентина Аркадьевна вошла без стука, будто у неё был ключ. Увидела сына в домашней майке с полотенцем на плече.
— А, так ты тут ночуешь? — ядовито прищурилась. — Значит, не всё потеряно. Маргарита, я всё понимаю. Ты обиделась…
— Я не обиделась. Я защитилась.
— Ты же не враг детям, правда? Дай временную регистрацию. Ну хоть на год.
— Вы не поняли. Я — больше не собственник. Хотите регистрацию? Обращайтесь к Марине.
— К кому?! — завизжала Валентина Аркадьевна. — Ты передала жильё чужой женщине?!
— Удивительно, да? Считайте, сколько народу от меня теперь ничего не получит. Очередь формируйте.
Она кинулась к сыну:
— Костя! Ты это допустил?
— А ты хотела, чтобы я командовал ею, как ты? — зло отрезал он. — Она, между прочим, первая, кто взял и сделал что-то без нытья. Может, мне стоит у неё поучиться?
Валентина Аркадьевна на секунду замерла. Потом резко развернулась и вышла. Тапки в коридоре пнула в угол.
Когда тишина вновь опустилась, Константин подошёл к Маргарите.
— Прости.
— За что?
— За то, что молчал. За то, что позволил. За то, что не встал рядом.
Она не ответила сразу. Смотрела в чашку с остывшим чаем.
— Я больше не хочу быть женой «на подхвате». Я хочу быть собой. Без давления. Без должного. Без ожиданий.
— Может, попробуем начать заново?
— Мы уже начали, Костя. Только теперь ты — в гостях.
Прошло три недели.
Маргарита жила тихо. Даже чересчур. Ни звонков, ни сообщений. Константин больше не появлялся. Только Марина захаживала — с пельменями, с документами, с тишиной.
Они сидели на кухне с облупленными стенами и смеялись над абсурдом.
— Мы с тобой страшнее, чем ЗАГС, — шутила Марина. — Не «пока смерть не разлучит», а «пока кадастровая стоимость не обесценит».
Маргарита смеялась. Но внутри — глухо. Она знала: это затишье. Перед бурей.
И буря пришла. В виде повестки.
«Иск о признании договора дарения недействительным. Истец — Карпухин Константин Алексеевич.»
Маргарита только наливала чай, когда увидела письмо. Удивления не было. Как по расписанию.
В суде они встретились впервые за месяц. Константин сидел с адвокатом. Валентина Аркадьевна — позади, в леопардовом кардигане, с лицом «ну-ка, верни обратно».
Судья был нейтрален:
— Вы осознавали последствия оформления дарственной?
— Осознавала, — чётко ответила Маргарита. — Инициировала сама. Без принуждения. Не на родственника — сознательно. Чтобы не подвергаться моральному давлению.
— Цель сделки?
— Защита личной собственности от требований родственников мужа. Теперь уже — бывшего.
— Но вы состояли в браке?
— Квартира была получена до брака. По наследству. Юридически — вопросов нет. Морально — это за рамками юрисдикции суда, не так ли?
Адвокат Константина вскочил:
— Мы считаем, что сделка — фиктивная. Истинная цель — избежать обязательств перед семьёй истца…
— То есть, — перебила Маргарита, — избежать обязанности кормить чужих мне детей? Странная логика.
Суд длился полтора часа. В конце Константин попросил слово.
— Я не хотел войны. Просто… я не знал, как с этим жить. Меня оттолкнули. Я не был готов.
Маргарита впервые подняла на него глаза:
— А я была. Всю жизнь. Сначала — к компромиссам. Потом — к предательству. Потом — к вторжению. Теперь — к одиночеству. Только теперь я выбираю его сама. А не получаю как наказание за верность.
Суд отказал в иске. Сделка признана действительной.
В коридоре Валентина Аркадьевна метнулась к ней:
— Я думала, ты умная. А ты — просто мстительная.
— Месть — это если бы я ваших внуков в подвал поселила. А я просто вычеркнула себя из мишеней.
— Ты сожгла мосты.
— И не пожалела бензина.
Вечером Марина принесла шампанское. Они пили из гранёных бокалов с отбитыми краями.
— Ну, ты теперь свободная женщина?
— Я — женщина с пропиской. И с тишиной.
— Новых будешь искать?
Маргарита усмехнулась:
— Пусть теперь они ищут. А я — чайник поставлю.
А на следующее утро Валентина Аркадьевна всё-таки позвонила Константину:
— Сынок, она совсем одна осталась! Она же теперь никому не нужна!
И впервые за все эти годы Константин ответил чётко:
— Мама, она нужна. Себе. И этого достаточно.