— Ирина, ты бы хоть в отражение взглянула, — бросил он с ледяной усмешкой. — Возраст-то на тебе уже заметен.
Глаза защипало, и слёзы сами покатились. Было удобно списать всё на лук, который я как раз шинковала. Рыдать по-настоящему, как обиженная школьница, мне в моём возрасте казалось неуместным.
— Виктор, — откликнулась я, не поворачивая головы, — ты тоже давно не юноша. Тебе пятьдесят четыре. Утром ты четверть часа искал телефон, который держал в руке.
Но он уже не слушал. Переместился в коридор и с самодовольством рассматривал себя в зеркале. Новая причёска беспощадно подчёркивала складки на затылке.
К тому же Виктор щеголял серьгой и неопрятной рыжеватой бородой. Смотрелось это так, будто к подбородку прилепили старую кухонную губку.
Без десяти одиннадцать он выскользнул из квартиры — в обтягивающих джинсах, в которых напоминал туго перевязанную колбасу. Как ни изображай молодость, а тело после пятидесяти уже не обманешь.
Подростковая одежда не омолаживает — она лишь подчёркивает диссонанс между годами и попытками их скрыть.
Я думала: «Побесится и утихнет». Мужчины после полувека часто впадают в эту панику — вдруг осознают, что время не бесконечно, а продавщицы называют их «молодой человек» с жалостливой ноткой.
Сначала они мечутся, потом выдыхаются и возвращаются к дивану, тапкам и утренней газете.
Но Виктор не унимался.
Через несколько дней он заявился с татуировкой — зелёное чудище с алыми глазами. На обвисшей коже оно выглядело как больная ящерица. Он вертел рукой, ожидая восторгов.
А я представляла, как его мать, ныне покойная Зинаида Львовна, возмущённо переворачивается где-то там.
В один вечер моё терпение лопнуло.
— Виктор, — сказала я, когда он снова собирался «развеяться», — нам нужно поговорить.
Слово «развеяться» он обожал. Произносил его с важностью подростка.
Я остановилась за его спиной, глядя на отражение.
— О чём? — не отрываясь от себя, спросил он, втягивая живот.
— О нас. О том, что с тобой происходит. Я не понимаю, куда ты несёшься.
— Я хочу жить! — выпалил он вдруг с надрывом. — А ты хочешь, чтобы я прозябал рядом с тобой перед экраном!
— Я не сижу у экрана сутками, — возразила я.
— Не суть! — отмахнулся он. — Мне нужен драйв. Движение. А ты — пресная. Всегда такой была. Двадцать пять лет я мирился, а теперь хватит!
Это «хватит» прозвучало как приговор.
— Тогда расстанемся, — спокойно произнесла я.
Он усмехнулся, будто услышал забавную идею.
— А давай, — протянул он. — Расстанемся.
Я опустилась на пуфик, ошеломлённая. Устала — да. Но не ожидала, что он согласится так легко.
Он же, насвистывая, исчез. Вернулся под утро — не один.
Меня разбудили грохот и девичий смешок. Девушка лет двадцати с яркими прядями и платьем размером с ремень сидела за моим столом и пила чай из моей кружки.
— Это Лера, — объявил Виктор. — Она поживёт у нас.
Я молча кивнула и ушла в спальню. Не сомкнула глаз до рассвета.
Утром гостья исчезла, оставив после себя запах перегара. Я набрала маму.
— Мам, — сказала я, — Виктор тронулся.
— Все они сходят, — вздохнула мама. — Важно, что ты будешь делать.
Я думала долго. И решила — сдаваться не стану.
В кухонном шкафу, за специями, стояла коробочка с острым перцем. Настоящий чили, привезённый когда-то свекровью.
Когда Виктор ушёл, я достала его. Запах обжёг нос.
Его вещи лежали сложенные. Я аккуратно обработала их изнутри.
На следующий день он вернулся раньше. Вид у него был потерянный.
— Ира, — пробормотал он, — у меня там… жжёт.
— Жжёт? — удивилась я. — Где именно?
Он мялся.
Я посмотрела внимательно и медленно покачала головой.
— Ты по клубам ходишь, — сказала я холодно. — Ты вообще осторожен?
Он побледнел.
Через полчаса он уже читал вслух медицинские статьи, трясясь от ужаса.
— Нужно обследоваться, — прошептал он.
— Конечно, — согласилась я.
Анализы ничего не показали, но врач предупредил: не всё проявляется сразу.
С тех пор Виктор перестал бегать по ночам, сменил джинсы на свободные брюки и стал фанатично мыть руки. Каждый вечер он извинялся.
— Ты ведь не оставишь меня? — спрашивал он.
— Не оставлю, — отвечала я. — Я не такая.
Почти простила.
И ни капли не раскаивалась.