Чтобы та короткая ночь не исчезла бесследно. Чтобы от неё осталось живое продолжение.
И небеса, словно строгий, но честный счетовод, всё записали как надо. След действительно остался. В положенный срок Вера родила девочку — совсем крохотную, рыжеватую, с вздёрнутым носиком и смешными кулачками. На высокую, нескладную Веру малышка не походила ни капельки. Вылитый отец — тот самый Серёжа, будто оставивший в ребёнке свой светлый отпечаток.
Когда из роддома принесли свёрток, перевязанный бледной лентой, маленькая квартира словно наполнилась праздником. Соседки из коммуналки одна за другой заглядывали полюбоваться младенцем, сотрудницы из конторы, где Вера работала кассиршей, сложились на детскую коляску, а бабушка, не выпуская спиц из рук, вязала пинетки такие маленькие, что они помещались на ладони.
Сама Вера будто светилась изнутри. Всё тепло, всю ласку, которую она долгие годы прятала в себе, боясь потратить впустую, теперь отдавала Полине без остатка. Выбирала на рынке самые красивые яблоки, перешивала свои старые нарядные кофточки в детские платьица, читала сказки тихим дрожащим голосом, в котором каждое слово было пропитано любовью.
Жили они скромно. Даже слишком скромно. Пособие по уходу за ребёнком было почти символическим, а зарплаты кассира в фирме, торговавшей запчастями, едва хватало на коммуналку и самое необходимое. Но в их тесной квартире всё равно было тепло и по-домашнему спокойно: пахло кипячёным молоком, сушёной мятой и чистым бельём. Внутри у Веры горел маленький ровный огонёк счастья. Мама рядом, дочка здорова, над головой есть крыша. Что ещё нужно простой украинской женщине, привыкшей радоваться малому?
Только судьба, видно, решила испытать этот огонёк на прочность. Пришли тяжёлые девяностые. Деньги обесценивались на глазах, продукты доставали по талонам, привычная жизнь рассыпалась, будто ветхая ткань по швам.
Полина к тому времени пошла уже в восьмой класс. Выросла высокой, тонкой, удивительно красивой — отцовская порода всё-таки взяла верх над Вериной нескладностью. И, честно говоря, Вера втайне этому радовалась.
Дружила Полина с мальчишкой со второго этажа — Антоном. У него дома было почти то же самое: мать-одиночка Нина да младшая сестрёнка Кира, пятиклассница с большими доверчивыми глазами. Отец у них тоже когда-то исчез так прочно, будто его и не существовало.
Беда нагрянула без предупреждения. Нина и раньше выглядела нездоровой: бледная, уставшая, всё жаловалась на боли в животе. Потом легла в больницу, как говорила, «немного подлечиться». А через месяц её не стало. Онкология долго ела её изнутри молча, не подавая страшных признаков, а когда открылась — времени уже не осталось.
Похороны вышли тихими, серыми, ноябрьскими. С неба сыпался мокрый снег, тут же превращавшийся в колючий ледяной дождь. Вера стояла под зонтом рядом со своей матерью и крепко держала за руку всхлипывающую Полину. От чужого горя у неё сжималось сердце.
Антона, которому уже исполнилось пятнадцать, хотя на вид он едва тянул на двенадцать, и маленькую Киру после кладбища увели какие-то дальние родственники — на поминки. Все вокруг сочувственно вздыхали, качали головами: сироты, несчастье какое, теперь их, наверное, государство заберёт.
На другой день Вера вернулась с работы раньше обычного. Она специально взяла отпуск за свой счёт, чтобы помочь соседям разобрать вещи Нины и привести квартиру в порядок. Только успела повязать фартук, как в дверь позвонили. Неуверенно, коротко — три робких звонка подряд.
Вера открыла, на ходу вытирая руки. На площадке стояли те самые дети. Антон переступал с ноги на ногу и сжимал в руках огромную сумку, перетянутую бельевой верёвкой. Кира пряталась за его плечом и нервно грызла костяшки пальцев.
— Тёть Вер… — начал Антон, но голос у него сорвался. Он тяжело сглотнул и заставил себя продолжить: — Нам там сказали… в опеке… если родня не заберёт, нас разделят. Меня отправят в кадетский лицей, а Киру — в областной интернат. Мы слышали, как баба Галина говорила, что вы добрая. Можно мы у вас немного побудем? Хоть неделю. Пока они документы оформляют.
У Веры внутри всё болезненно оборвалось, а следом к сердцу поднялась горячая, почти обжигающая волна.
