Последние полгода моя спальня была пропитана удушливым коктейлем из камфоры и аромата дорогих лилий. Лилии исправно приносила Диана, сестра моего мужа. Она ставила их в массивную хрустальную вазу на прикроватную тумочку, демонстративно вздыхала и промокала абсолютно сухие глаза кружевным платочком, специально приобретенным для этих драматических выходов.
— Анечка, бедная ты наша… — пела она своим приторно-елейным голосом, поправляя на мне одеяло с такой тщательностью, словно хотела надежнее прижать меня к матрасу. — Ты лежи, не волнуйся ни о чем. Я за Виктором присмотрю. И за домом. Тебе ведь теперь… очень долго восстанавливаться. Если это вообще возможно.
Последнюю фразу она произносила едва слышно, но я, лишенная движения, обострила слух и улавливала в её тоне нескрываемую, ликующую надежду.
Обширный инсульт в пятьдесят восемь лет — это не легкое недомогание. Врачи, совершив чудо, вытащили меня буквально с того света, но левая сторона тела наотрез отказалась слушаться. Первые месяцы я напоминала тряпичную куклу, брошенную в угол. Я не могла говорить, лишь издавала нечленораздельные звуки, и была не в силах даже самостоятельно сесть в постели. Мой муж, Виктор, человек по натуре мягкий, бесконечно добрый и совершенно теряющийся перед лицом любых бытовых катастроф, с облегчением и радостью принял помощь своей младшей сестры. Диана переехала в наш загородный особняк якобы «на время», чтобы руководить сиделками, вести хозяйство и, как она выражалась, «снять груз забот с плеч любимого брата».
Однако очень скоро я поняла истинную причину её самоотверженности: Диана приехала не дом спасать. Она приехала его наследовать, уверенная, что я уже не жилец.
До моей болезни мы с Дианой общались, мягко говоря, прохладно. Она всегда, сколько я её помнила, отчаянно завидовала нашему достатку. Мой бизнес (сеть элитных цветочных салонов, которую я построила с нуля) приносил отличный, стабильный доход, Виктор тоже хорошо зарабатывал, будучи ведущим партнером в крупном архитектурном бюро. У нас был красивый, со вкусом обставленный дом, коллекция антикварной мебели, регулярные путешествия по всему миру. Диана же, дважды разведенная, вечно погрязшая в долгах и тотально недовольная жизнью, искренне считала, что брат по гробу жизни обязан полностью обеспечивать её и её взрослую, невероятно избалованную дочь Кристину. Я эту «благотворительную лавочку» в свое время жестко и решительно прикрыла, за что моментально получила от золовки статус «бессердечной стервы, разлучившей брата с семьей».
И вот эта «стерва» слегла, казалось бы, навсегда.
Я лежала в своей комнате на втором этаже, словно запертая в высокой башне, отрезанная от привычного мира. Как я уже говорила, слух после инсульта обострился до предела, компенсируя неподвижность. Я слышала, как Диана по-хозяйски, уверенно цокает каблуками по паркету первого этажа. Слышала, как она резким, капризным тоном отчитывает нашу многолетнюю домработницу. А вскоре я начала слышать и то, что предназначалось исключительно не для моих ушей, то, что они обсуждали, считая меня живым трупом.
Это роковое событие произошло на четвертый месяц моей болезни. Благодаря невероятным усилиям и сиделкам, я уже начала понемногу, превозмогая боль, шевелить пальцами левой руки, а речь возвращалась ко мне медленно, но верно, буква за буквой, слово за словом. Правда, я тщательно скрывала этот прогресс от всех, кроме пары доверенных людей. Мой лечащий врач, мудрый человек, посоветовал мне больше отдыхать и избегать стрессов, и я, движимая каким-то древним, глубинным инстинктом самосохранения, решила не демонстрировать Диане свои успехи раньше времени. При ней я неизменно оставалась немощной, безмолвной и безучастной.
В тот день дверь в мою спальню была приоткрыта. Диана вошла не одна, а со своей дочерью Кристиной. Они были абсолютно уверены, что я сплю — я лежала с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно и глубоко, как спящий человек.
— Мам, ну здесь реально пахнет больницей и старостью! — брезгливо сморщила нос Кристина, оглядывая комнату. — Тише ты, дурёха, — шикнула на неё Диана, оглядываясь на кровать. — Потерпи немного. Зато посмотри, какая это шикарная комната. Когда… ну, когда всё наконец решится, я сделаю здесь полный ремонт. Обои эти жуткие, старомодные, с вензелями, сдеру к чертовой матери. Сделаю всё в современном стиле лофт, как ты любишь. Голые кирпичные стены, минимум мебели…
Я почувствовала, как внутри меня, в самой глубине души, закипает ледяная, праведная ярость. «Когда всё решится»? Эта женщина уже мысленно меня похоронила и начала делить мое имущество, планировать переделку моего любимого дома!
Но дальше события приняли еще более отвратительный оборот. Я услышала тихий, характерный скрип дверец моего старинного туалетного столика из красного дерева. Диана безошибочно открыла нижний ящик. Там, в глубоком скрытом отделении, о котором знали немногие, хранилась моя шкатулка с самыми дорогими сердцу драгоценностями.
— Ого! — восхищенно ахнула Кристина, когда крышка шкатулки откинулась. — Смотри, но руками пока не трогай, — наставительно и жадно произнесла золовка. — Вот этот гарнитур с сапфирами — он старинный, уникальная работа. Аньке от её бабки достался, семейная реликвия, понимаешь? — Мам, я просто умираю, как хочу эти серьги! Они к моему новому синему платью подойдут просто идеально, я буду королевой вечера. — Подожди, Кристинка, не торопи события. Куда тебе сейчас их носить? Дядя Виктор вопросы лишние задавать начнет, он хоть и тюфяк, но не слепой. Вот Анечка нас покинет, я с братом поговорю по-душам. Он мужик сговорчивый, да и зачем вдовцу, скажи на милость, женские побрякушки? Скажу ему, что на память о любимой невестке берем, чтобы в семье остались. Он сам всё отдаст, еще и спасибо скажет за заботу. А вот это колье с бриллиантами… это я себе возьму. На свой юбилей надену, пусть все обзавидуются.
Раздался сухой щелчок замка шкатулки. Судя по звукам, Диана примерила колье. Я, не выдержав, приоткрыла один глаз: моя золовка стояла перед зеркалом, самозабвенно приложив к своей дряблой, увядающей шее мои бриллианты, купленные мною на первую крупную прибыль от бизнеса, который я создавала годами тяжелого труда. Она крутилась перед зеркалом, самодовольно и хищно улыбаясь своему отражению, словно уже стала полноправной, законной хозяйкой этого шикарного дома и всей моей жизни.
В тот судьбоносный момент что-то внутри меня, какая-то последняя капля терпения, сломалось. И тут же, мгновенно, собралось заново — твердое, несокрушимое, как сталь высочайшей закалки. Вся жалость к себе, вся немощь и уныние исчезли бесследно. Осталась только жгучая, исцеляющая, целебная злость и жажда справедливости.
«Ну уж нет, дорогая Маргарита, — твердо подумала я, глядя на её торжествующий силуэт в зеркале. — Не дождешься ты моего конца. Я еще станцую на твоих поминках».
На следующий же день, дождавшись момента, когда Диана уедет, я попросила сиделку Оксану, тихую, преданную мне женщину, которая видела истинное положение дел в доме, плотно закрыть дверь в спальню и дать мне мой телефон. С огромным трудом, путаясь непослушными, слабыми пальцами в кнопках, я набрала номер своего лечащего врача, а затем — лучшего в городе частного реабилитолога.
Так началась моя тайная, ожесточенная война за возвращение к жизни.
Диана обычно уезжала из дома в полдень и возвращалась только к вечеру — то по бесконечным магазинам, то в элитный салон красоты, естественно, беззастенчиво оплачивая всё с карты моего мужа, который не смел ей перечить. В эти драгоценные часы в дом, через черный ход, тайно приезжал Илья, мой новый инструктор по ЛФК, жесткий, но результативный специалист.
Это был настоящий ад на земле. Каждое движение давалось с боем, дикая боль пронизывала каждую мышцу, каждый нерв моего измученного тела. Я заново училась просто стоять, судорожно опираясь на реабилитационные брусья. Я плакала от бессилия и унижения, когда левая нога в очередной раз подкашивалась, и я беспомощной кучей падала на мягкие маты. Но стоило мне в эти моменты отчаяния вспомнить самодовольное, хищное лицо Дианы в моих бриллиантах перед моим зеркалом, как у меня словно открывалось второе, третье, десятое дыхание. Злость давала силы там, где мышцы отказывались служить.
— Вы просто кремень, Елена Викторовна, — с уважением говорил Илья, вытирая обильный пот со лба после наших очередных изнурительных, многочасовых тренировок. — С такой железной силой воли вы через месяц, клянусь, танцевать будете на балу. — Танцевать пока не обещаю, Илюша, — хрипела я в ответ, с каждым днем возвращая себе нормальную, четкую дикцию. — Но по этой проклятой лестнице я должна спуститься сама. Своими ногами. Как настоящая королева, вернувшаяся на трон.
Прошло еще два долгих, тяжелых месяца. Виктор приходил ко мне по вечерам, как всегда, уставший и подавленный. Он садился на край моей кровати, бережно гладил мою руку и тяжело вздыхал.
— Леночка, ну как ты сегодня? Диана говорит, сегодня тебе было совсем хуже… Врач заходил, головой качал… — вздыхал он, полностью доверяя словам сестры. — Диана… немного… преувеличивает, — медленно, с трудом, но четко выговаривая каждое слово, ответила я однажды.
Виктор посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, в его глазах промелькнула искра надежды, но Диана, словно почувствовав опасность, тут же влетела в комнату фурией: — Витенька, ну что ты делаешь! Не утомляй больную своими разговорами! Ей же физически тяжело говорить, ты разве не видишь? Врач строго-настрого сказал: покой, только покой и никаких эмоций! Иди, я сама за ней поухаживаю.
Она так панически боялась, что я успею рассказать мужу о её проделках, планах и о том, что я всё слышу, что буквально не оставляла нас наедине ни на минуту. Но я и не собиралась жаловаться Виктору. Жалобы — это удел слабых и побежденных. Я же готовила триумф, сокрушительный удар, который раз и навсегда расставит всё по своим местам.
Приближалось 60-летие Виктора. Дата солидная, юбилей. Диана, почуяв возможность развернуться и окончательно закрепить свой статус хозяйки дома, развернула бурную, кипучую деятельность. Она решила устроить грандиозный, пышный банкет прямо у нас дома, в большой гостиной на первом этаже, пригласив кучу народа.
— Витенька, дорогой, тебе сейчас как никогда нужны положительные эмоции, праздник! — щебетала она, порхая вокруг брата. — Анечка там, наверху, в своей комнате, ничего и не услышит, мы ей мешать не будем. Мы пригласим всех родственников, даже самых дальних, твоих коллег по бюро, партнеров. Я всё-всё организую на высшем уровне, тебе вообще не о чем волноваться, только отдыхай и принимай поздравления!
Виктор, бесконечно уставший от гнетущей атмосферы болезни, тишины и напряжения в доме, вяло, без особого энтузиазма, согласился на это торжество.
За неделю до намеченного торжества Диана снова, без стука, зашла в мою комнату. Я сидела в кресле-каталке у окна, делая вид, что безучастно смотрю на сад (на самом деле это было частью моей конспирации).
— Леночка, дорогая, мы тут в субботу решили скромно отметить Витин юбилей, — сладким, приторным голосом пропела она, присаживаясь на край дивана. — Ты ведь не против? Мужику в его возрасте развеяться надо, а то он совсем зачах с этими заботами. Ты не переживай, Ксюша с тобой весь вечер посидит, телевизор посмотрите, покушаете вкусно. Я к тебе никого из гостей пускать не буду, чтобы не смущать… ну, в твоем нынешнем состоянии. Люди ведь разные бывают, начнут смотреть, жалеть, шептаться за спиной. Зачем тебе этот лишний стресс? Лежи себе спокойно. — С-спасибо, Диана, — с трудом, имитируя слабую улыбку и заикание, выдавила я из себя. — Ты… так добра и заботлива.
Она удовлетворенно, торжествующе кивнула и уверенным шагом подошла к моему туалетному столику. Нисколько не стесняясь моего присутствия, считая меня не более чем предметом мебели, она привычным жестом открыла потайной ящик и достала шкатулку.
— Я тут, Леночка, подумала… У тебя же столько этой красоты невероятной без дела лежит, пылится в темноте. А вещи, как известно, должны жить, приносить радость! Я, как законная хозяйка этого вечера и сестра юбиляра, должна выглядеть достойно, статусно. Не возражаешь, если я надену твой старинный сапфировый гарнитур? Тебе ведь он в ближайшее время… да и вообще, судя по прогнозам врачей, вряд ли понадобится. А так он хоть «выгуляется», блеснет в свете.
Она смотрела на меня в упор, нагло и вызывающе, ожидая моей бурной реакции, слез или протеста. Если бы я начала возмущаться, кричать или пытаться помешать ей, она бы с легкостью списала это на мою неадекватность, галлюцинации или бред после инсульта, и Виктор бы ей поверил.
— Бери, — едва заметно, одними губами кивнула я, продолжая смотреть в окно. — Носи на здоровье.
Её хищные глаза торжествующе блеснули. Она моментально схватила заветную бархатную коробочку с сапфирами и буквально выпорхнула из спальни, даже не поблагодарив.
В тот же день, как только за золовкой закрылась дверь, я попросила Оксану съездить в мой самый любимый, проверенный бутик и забрать платье, которое я втайне заказала по телефону заранее. Это было изумрудно-зеленое платье из плотного, тяжелого шелка, с длинными рукавами, элегантным вырезом и безупречным кроем. Оно идеально скрывало мою легкую худобу, появившуюся за время болезни, и подчеркивало мою природную стать, которую не смог сломить даже инсульт.
Я также, соблюдая строжайшую секретность, попросила Оксану вызвать на субботу, на вторую половину дня, моего личного парикмахера и визажиста. Они должны были приехать через черный ход, в часы, когда Диана будет полностью поглощена последними приготовлениями к банкету в гостиной.
Наступила долгожданная суббота. С пяти часов вечера огромный дом наполнился непривычным гулом множества голосов, звоном хрустальных бокалов, взрывами смеха и звуками музыки. Диана блистала во всей красе. Даже отсюда, со второго этажа, я отчетливо слышала, как она громко, с наигранным радушием встречает прибывающих гостей, как жеманно принимает комплименты своему внешнему виду.
— Маргарита, вы сегодня просто великолепны, выглядите на миллион! А какие на вас камни, боже мой, это же шедевр ювелирного искусства! — донесся до меня восхищенный голос жены Витиного начальника, известной модницы. — Ох, спасибо большое, дорогая! — притворно-скромно, но с явным торжеством ответила Диана. — Это… это наше фамильное украшение. Старинная семейная реликвия, так сказать, передается из поколения в поколение. Решила вот сегодня, по такому торжественному случаю, выгулять эту красоту.
Тем временем в моей спальне кипела напряженная работа. Талантливый мастер уложил мои волосы в элегантную, высокую прическу, визажист умело скрыл бледность лица, следы усталости и болезни, выгодно подчеркнул глаза. Оксана помогла мне надеть изумрудное шелковое платье. Я посмотрела на себя в огромное зеркало в полный рост. Взгляд был ясным, твердым, осанка — безупречно прямой. Да, я была вынуждена опираться на изящную трость из черного дерева с литым серебряным набалдашником, которую Илья принес мне накануне, но это лишь добавляло моему образу аристократизма, загадочности и какой-то внутренней силы.
— Вы готовы, Елена Викторовна? — шепотом, срывающимся от волнения, спросила Оксана, у которой от напряжения мелко дрожали руки. — Готова, Ксюша. Более чем готова. Пора спускаться к дорогим гостям. Время пришло.
Время было рассчитано мною идеально, до секунды. По звукам, доносившимся снизу, я безошибочно поняла, что торжественная часть близится к кульминации: все гости уже расселись за огромным овальным столом, Виктор произнес свою короткую, скромную благодарственную речь, и теперь слово, по праву организатора, взяла Диана.
Я медленно, превозмогая волнение и слабость в ногах, опираясь на верную трость и полированные перила, вышла из спальни и подошла к просторной площадке второго этажа, откуда открывался великолепный вид на всю гостиную.
Диана стояла во главе стола, прямо напротив входа, с бокалом искрящегося шампанского в руке. На её шее тяжело, массивно и совершенно неуместно переливалось мое старинное сапфировое колье, в ушах качались мои серьги. Она выглядела как самозванка, дорвавшаяся до чужих сокровищ.
— Дорогие, любимые наши гости! — вещала она трагично-возвышенным, полным наигранного драматизма тоном. — Сегодня мы собрались здесь ради нашего горячо любимого Виктора. Этот год был для всей нашей семьи невероятно тяжелым, просто невыносимым. Мы все знаем, какая страшная беда постигла этот некогда счастливый дом. Наша дорогая Анечка… увы, она теперь прикована к постели, безмолвна и беспомощна. Это огромный, тяжкий крест для моего бедного брата, который он несет с честью. Но я хочу сказать: Виктор, дорогой, ты не один в этом горе! Я всегда, слышишь, всегда буду рядом с тобой, поддержу в любую минуту. Я полностью взяла на себя заботы об этом доме, о тебе, и я торжественно обещаю, что огонь в этом семейном очаге не погаснет, несмотря на… такие тяжелые, невосполнимые утраты.
За огромным столом повисла тяжелая, скорбная тишина. Кто-то сочувственно вздохнул, кто-то из женщин прижал платок к глазам. Виктор, сидевший рядом с сестрой, низко опустил глаза, не в силах скрыть свою печаль.
Я сделала глубокий, успокаивающий вдох, крепче перехватила серебряный набалдашник трости и сделала первый, самый трудный шаг на лестницу. Мои туфли на небольшом, устойчивом каблуке издали четкий, уверенный, звонкий стук по дубовой ступеньке.
Стук. Стук. Стук.
Разговоры внизу мгновенно стихли, словно по команде. Гости один за другим начали оборачиваться на звук, недоуменно переглядываясь. Виктор поднял голову, его глаза расширились от шока. Диана замерла на полуслове с открытым ртом, бокал с шампанским в её руке заметно дрогнул, пролив несколько капель на скатерть.
Я спускалась медленно, величественно, с каждым шагом обретая всё большую уверенность. Изумрудный шелк платья красиво струился по ступеням, трость четко отбивала ритм моего возвращения. Я не была жалкой, разбитой болезнью калекой, вызывающей жалость. Я была законной хозяйкой этого шикарного дома, вернувшейся с того света, чтобы забрать свое.
— Боже мой… Анна? — выдохнул Виктор, его голос сорвался от избытка чувств. Он вскочил из-за стола, опрокинув стул, и, не замечая ничего вокруг, бросился к лестнице мне навстречу.
Когда я спустилась на последний пролет, он бережно подхватил меня под руку. В его глазах, полных слез радости и недоумения, читалась целая гамма эмоций.
— Леночка… ты идешь? Сама? Но как?! Врачи же говорили… Почему ты ничего не сказала мне, почему скрывала?!
— Хотела сделать тебе настоящий, незабываемый сюрприз к твоему юбилею, дорогой, — я улыбнулась ему тепло, искренне, а мой голос, чистый, звонкий и твердый, разнесся по всей огромной гостиной, усиленный тишиной. — С юбилеем тебя, Витенька. Жизнь продолжается.
Гости ахнули в едином порыве. Кто-то бурно захлопал в ладоши, кто-то вскочил с места, кто-то не скрываясь вытирал слезы умиления и радости. Это был настоящий триумф.
И только Диана стояла во главе стола, белая как мел, застывшая, словно увидела привидение в яркий солнечный день. Её дочь Кристина испуганно, вжалась в глубокое кресло, стараясь стать невидимой.
Я, опираясь на крепкую руку мужа, медленно подошла к столу. Прямо к тому месту, где, застыв в немой сцене, стояла Диана.
— Добрый вечер, дорогие, желанные гости, — произнесла я, спокойно и величественно оглядывая всех присутствующих, ловя на себе восхищенные и удивленные взгляды. — Спасибо огромное, что пришли сегодня поздравить моего замечательного мужа с этой прекрасной датой. Я приношу свои искренние извинения за то, что не могла встретить каждого из вас лично у входа. Мое выздоровление, как видите, потребовало немного больше времени, усилий и… абсолютной тишины.
Я перевела свой ледяной, пронизывающий взгляд на притихшую золовку. Диана судорожно сглотнула, её лицо пошло красными пятнами.
— Маргарита, дорогая, — мой голос стал обманчиво мягким, хотя в нем явственно зазвучали стальные нотки, а на губах играла вежливая, но холодная полуулыбка. — Спасибо тебе огромное за твою… хм, такую трогательную, пронзительную речь. И за то, что ты так самоотверженно «взяла на себя этот дом» в мое отсутствие. Но, как видишь, дорогая сестра, слухи о моей невосполнимой утрате и окончательной немощи оказались сильно, очень сильно преувеличены. Хозяйка вернулась. И она полна сил.
Диана попыталась выдавить из себя подобие улыбки, но вышла лишь жалкая, кривая гримаса: — Л-леночка… какое чудо… мы все так рады, так счастливы… врачи же говорили… прогнозы были такие мрачные…
— Врачи, Маргарита, говорили, что чудеса реальны, если рядом с тобой находятся искренне любящие, преданные люди, а не стервятники, ждущие твоей смерти, — жестко перебила я её, не давая развить тему. Затем я сделала решительный шаг ближе к ней. Так близко, что почувствовала резкий, удушливый запах её приторно-сладких духов, смешанный с запахом страха и пота.
— Знаешь, Диана, — произнесла я достаточно громко, отчетливо чеканя каждое слово, чтобы слышали не только мы, но и ближайшие гости за столом, — сапфиры — это очень благородные, но и очень коварные, мистические камни. Моя бабушка, которой принадлежал этот гарнитур, всегда говорила: они органически не терпят чужой, лживой, завистливой энергетики. Они моментально тускнеют, теряют свой блеск на тех, кто надевает их с дурными мыслями, с корыстью или ненавистью в душе. Посмотри на себя в зеркало, дорогая. Они на тебе не горят. Они погасли.
Диана инстинктивно, в ужасе схватилась рукой за колье на шее, словно оно вдруг превратилось в раскаленный металл и обожгло ей кожу. Её лицо исказилось от страха и унижения.
— Я… я просто хотела… я думала, тебе не нужно… — пролепетала она, пятясь назад, ища поддержки у дочери.
— Я прекрасно знаю, чего ты хотела, Диана, я не слепая и не глухая, — тихо, но невероятно жестко произнесла я, глядя ей прямо в глаза, в которых теперь читался животный страх пойманного зверя. — Я слышала каждое твое слово, сказанное в этом доме на протяжении этих долгих полугода. Каждое слово. Я слышала, как ты, не стесняясь, делила мои вещи при живой мне, лежащей в той комнате. Слышала, какие обои ты собралась клеить в моей спальне, как мечтала снести стены и сделать лофт. Я всё слышала, Маргарита. Каждую твою гнусную мысль.
Лицо Виктора, стоявшего всё это время рядом со мной и поддерживавшего меня, начало стремительно меняться. Первоначальное недоумение на его лице сменялось шоком, полным непониманием происходящего, а затем — праведным, глухим гневом. Он переводил взгляд с меня на сестру, словно впервые видел её истинное лицо.
— Диана, что всё это значит? О чем говорит Аня? — хрипло, с трудом сдерживая себя, спросил Виктор, делая шаг к сестре. — Ты… ты действительно всё это делала? Говорила?
— Витенька, брат, она бредит! — взвизгнула Диана, пятясь еще дальше, прижимая к себе испуганную Кристину. — Это всё последствия инсульта, галлюцинации! Она не в себе, она сумасшедшая, ей лечиться надо, в клинику положить! Не верь ей, она всё выдумывает от злости!
— Я в абсолютном себе, Маргарита, в полном, ясном сознании, — отрезала я, чеканя слова, словно забивая гвозди в гроб её репутации. — В отличие от тебя, запутавшейся в собственной лжи и жадности. Сними мое колье. Немедленно. И серьги тоже. Они тебе не принадлежат и никогда не будут принадлежать.
Тишина в огромной гостиной стала звенящей, гнетущей. Все гости, замерев в неестественных позах, с затаенным дыханием наблюдали за этой разыгравшейся семейной драмой, не смея пошевелиться. Диана, красная как рак от стыда, ярости и унижения, дрожащими, непослушными руками начала судорожно расстегивать замок колье на шее. Механизм, словно назло, заело. Она дергала его, едва не порвав тонкую золотую цепочку, душила себя от злости, пока, наконец, тяжелое, старинное сапфировое украшение не оказалось в её потных, дрожащих ладонях. Затем, сгорая от стыда под сотнями осуждающих взглядов, она сняла серьги.
Я спокойно протянула руку, и она, словно побитая собака, покорно, не поднимая глаз, вложила драгоценности в мою ладонь. Металл был противно, липко теплым от её кожи.
— Кристина, — обратилась я к племяннице, которая сидела в кресле, ни жива ни мертва от страха и позора, — скажи своей маме, чтобы она немедленно начала паковать ваши вещи. Прямо сейчас. Думаю, вам обоим будет гораздо лучше и спокойнее уехать отсюда до того, как подадут горячее. Уверена, стиль лофт, который вы так жаждете, гораздо больше подойдет вам в вашей собственной, скромной двухкомнатной квартире на окраине, а не в моем доме.
— Лена, помилуй, при гостях же… как так можно… — попыталась в последний раз воззвать к приличиям и совести Диана, едва сдерживая злые слезы унижения.
— В моем доме, Диана, правила устанавливаю исключительно я. И сейчас правило одно, самое главное и незыблемое: вон отсюда. Обе.
Я повернулась к мужу, который стоял бледный, потрясенный, сжав кулаки.
— Виктор, дорогой, пожалуйста, проводи сестру и племянницу до выхода. Им… нездоровится, им срочно нужен отдых в другом месте. А мы с нашими дорогими гостями пока поднимем тост. Сначала за твое здоровье, а потом — за мое возвращение к полноценной жизни.
Виктор не сказал ни слова, его лицо было каменным. Он медленно, но решительно подошел к сестре, жестко, без тени жалости взял её под локоть и направил в сторону коридора, ведущего к выходу. Кристина, схватив свою сумочку и не смея поднять глаз, поспешно посеменила следом за матерью.
Когда за ними с глухим стуком закрылась массивная дверь холла, отрезая их от нашего мира навсегда, я спокойно положила сапфиры в глубокий карман своего изумрудного платья, обернулась к притихшим, замершим гостям и, подняв со стола чей-то бокал с кристально чистой минеральной водой, лучезарно, искренне улыбнулась всем присутствующим.
— Ну что ж, прошу прощения за эту маленькую, досадную семейную сцену. В жизни всякое бывает. А теперь, дорогие друзья, давайте наконец выпьем за нашего замечательного именинника! Жизнь, господа, несмотря ни на что, продолжается. И она, поверьте мне, прекрасна, когда ты сам держишь её руль в своих руках.
После того памятного вечера Диана и Кристина больше никогда не переступали порог нашего дома. Виктор, узнав от меня все отвратительные подробности её полугодовой «опеки», моих подслушанных разговоров и тайных тренировок, наконец-то, словно прозрев, снял свои вечные розовые очки. Он раз и навсегда прекратил финансировать все её бесконечные прихоти, долги и капризы, сведя всё общение к сухим, формальным поздравлениям по самым большим праздникам.
Моя реабилитация после того триумфального спуска по лестнице пошла семимильными шагами, словно организм, получив мощный заряд положительных эмоций и адреналина, сам захотел исцелиться. Трость мне понадобилась еще всего пару месяцев, скорее для страховки и уверенности, а потом я с легким сердцем убрала её в самый дальний угол шкафа — так, на всякий, пожарный случай. Бизнес, который я создавала годами, снова полностью вернулся в мои надежные, крепкие руки, хотя я стала гораздо больше делегировать полномочия своим проверенным помощникам, окончательно поняв, что собственное здоровье, душевный покой и счастье в доме гораздо важнее любых, даже самых больших денег.
А старинный сапфировый гарнитур я в тот же месяц отдала в профессиональную ювелирную чистку к лучшему мастеру. Удивительно, но ювелир, осматривая камни под лупой, задумчиво сказал, что сапфиры действительно каким-то чудесным образом немного потускнели, словно покрылись невидимой пленкой, но после хорошей, тщательной полировки они снова засияли ярким, глубоким, синим огнем, как новые, как в день их создания.
Я надеваю их крайне редко, только по самым особым, торжественным случаям. Они служат мне холодным, сверкающим, драгоценным напоминанием о том, что свою жизнь, свой любимый дом, свою судьбу и свои вещи нужно всегда держать исключительно в собственных, сильных руках. И никому, даже под маской самой сладкой, приторной заботы, участия и родственной любви, не позволять даже в мыслях примерять твою корону, пока жива истинная королева.