— …и вы представляете, эта уборщица оставила жирные разводы на панорамных окнах! Какая-то неряха! — голос Аллы Геннадьевны, будущей тёщи Артёма, вибрировал от негодования, отражаясь в позолоте ресторана.
Свет от люстр дробился в бокалах, скрипка играла где-то за колонной, а по спине Веры прошёл озноб. Она узнала окна. Те самые, в новом офисном центре на Лазурном проспекте. Ночи напролёт она драила их до блеска — чужую роскошь, чужие отпечатки.
Та «неряха», о которой с отвращением говорила дама в меховой накидке, — была она.
Серебряная вилка дрогнула в её пальцах и со звоном упала.
— Простите… — прошептала Вера, заливаясь румянцем и наклоняясь за столовым прибором.
Она краем глаза заметила, как Артём сжал губы и резко взглянул на неё. Он был весь в напряжении, как будто боялся любого её слова.
Под скатертью она увидела свои руки: маникюр, крем — тщетная маскировка. В складках кожи — следы химии, царапины, жёлтые мозоли. Эти руки пеленали его, стирали его школьную форму, оплачивали его диплом.
Когда она поднялась, взгляд Аллы Геннадьевны скользнул по её ладоням. Вера спрятала руки на коленях. Артём вспыхнул. И, защищаясь, солгал:
— Мама у меня — фанат огорода! Всё руками, без перчаток. Землю любит. Такая вот у меня деревенская простушка…
Дыхание сбилось. Он не просто солгал — он вытер об неё ноги. Сделал из её жертв клоунаду, чтоб не было стыдно за своё происхождение.
Вера встала.
— Простите. Мне нехорошо. Я пойду.
Она ушла. Не дождавшись десерта. Под взглядами будущих родственников и невнятным бормотанием сына. Впервые в жизни она чувствовала не грязь на руках, а грязь на душе — от того, как он облил её унижением.
За неделю до ужина Артём позвонил. Его голос, раньше родной и тёплый, стал ледяным:
— Мам, ты должна встретиться с родителями Алисы. Это… важное знакомство. Вопрос будущего.
— Конечно, сын.
— Нет, ты не понимаешь, — резко сказал он. — Это как собеседование. Я попросил — платье голубое надень. В салон сходи. Маникюр. Главное — ни слова о работе. Скажи, что ты на пенсии и в саду копаешься. Просто улыбайся и помалкивай. Пожалуйста.
— Артём, ты… стыдишься?
— Мама, прекрати! Это не стыд — это стратегия! Ты хочешь, чтоб я вечно сидел на низкой должности?
Она положила трубку. Что ей было сказать? Что она отдала жизнь ему с восемнадцати, когда отец Артёма исчез, узнав о беременности?
Память вытащила образы: двадцатилетняя — моет посуду в школьной столовке; тридцатилетняя — в оранжевой жилетке долбит лёд у подъезда, чтоб потом успеть сварить кашу. Без сна, на двух работах — ради сына.
А он просил: спрячь всё, что ты сделала, как позор.
После ужина она набрала его номер. Он не ответил. Потом перезвонил и закричал:
— Ты всё испортила! Намеренно!
— Из-за вилки?..
— Да не из-за вилки! Ты выставила себя на показ! Специально! Милана… тьфу, Алиса в шоке. Её мать сказала: «А ваш огород, он на крыше офисного центра?» — Ты понимаешь?!
Она молчала. Внутри скапливался ледяной ужас. Он не просто стыдился — он ненавидел. Она была его прошлым, которое он вымарывал.
— Не звони. Я сам решу — когда и стоит ли говорить с тобой.
Он не решил. Ни через неделю, ни через месяц. Про свадьбу она узнала от соседки.
— Ой, Вера, смотри, какой у тебя теперь зять! Французское платье, зал — как из кино!
Вера смотрела на фото. И что-то в ней умирало.
После той встречи она словно провалилась в безвременье. Ходила на смены как автомат. Очищала чужую грязь, но внутри — зияющая пустота. Однажды, глядя на своё отражение в зеркале офиса, она увидела не женщину — призрак.
И вдруг пришёл холодный, ясный гнев.
«Что ж. Покажу вам, что такое настоящая чистота», — подумала она.
Наутро она подошла к бригадиру:
— Борисыч, я увольняюсь.
— С чего это вдруг? У нас завхозы по тебе плачут.
— Свой бизнес открываю.
— На что? У тебя ж ни копейки.
— Зато руки есть. И совесть.
Она заложила квартиру, купила парогенератор, химию, пылесос. Позвала на кухню Марту и Галю — старых знакомых.
— Платить много не смогу, — честно сказала она. — Но каждую уборку — как последнюю. Ни пылинки. Только идеально.
— А фирму как назовем? — спросила Марта.
Вера впервые улыбнулась:
— «Совесть». Потому что её не отмоешь.
Первый заказ — запущенная квартира после арендаторов. Они работали двое суток. Когда хозяйка вошла, она ахнула.
— Как вам это удалось?
— С совестью, — сказала Вера.
Они не давали рекламу. Их рекламой были сияющие окна и благодарные клиенты. Самые сложные объекты — после пожаров, заброшенные дома, складские ангары.
И с каждым днём Вера становилась собой. Уже не тенью. А Верой Степановной — хозяйкой «Совести».
Прошло два года.
Компания тестя Артёма переезжала в небоскрёб. Глянец, мрамор, престиж. Для генеральной уборки они вызвали лучших — фирму «Совесть».
— Надеюсь, эта хозяйка лично проверит, — протянула губы Алла Геннадьевна. — Я хочу безупречно.
— Конечно, мама, — сказал Артём.
Стеклянные двери открылись. Вошла женщина. Костюм, часы, походка уверенной королевы. За ней — ассистент с планшетом.
— Добрый день… — начала было Алла Геннадьевна.
Женщина оглядела их спокойно. Без улыбки. Алла побледнела. Артём отпрянул.
Это была Вера.
Не та, забитая. А новая. Ровная осанка, холодный взгляд.
— Ви… Вера? — выдохнул он.
— Павел, проверь швы, вентиляцию, отчёт через пять минут, — сказала она спутнику.
— Сделаю, Вера Степановна.
Вера подошла к окну, провела пальцем. Перчатка осталась чистой.
— Объект соответствует стандартам «Совести». Вот договор и счёт. Ваш бухгалтер получит документы.
Она протянула кожаную папку. Артём взял её, будто обожжённый. Он смотрел на её ухоженные руки, молча, в оцепенении.
— Всего доброго, — сказала Вера и ушла.
У выхода её ждал Павел с распахнутой дверью автомобиля. Он смотрел на неё с нежной, уважительной улыбкой.
А Вера впервые за долгие годы почувствовала: счастье — рядом. Настоящее. Своё.