Алена провела ладонью по спинке кресла и ощутила её — длинную, глубокую, уходящую наискось от резного завитка к самому сиденью. Раскол…
— Клиент хочет, чтобы кресло выглядело как новое, — произнёс Сергей Андреевич. — Говорит, семейная реликвия. Память, всё такое…
Алена молча кивнула, не отводя взгляда. Красное дерево, девятнадцатый век, тонкая работа. Видно, вещь берегли: сиденье истёрлось до светлого пятна, подлокотники блестели от тысяч прикосновений. И эта трещина — словно шрам на лице человека, который многое пережил.
— Хорошо, займусь, — сказала она.
Сергей Андреевич помолчал, потом легко коснулся её плеча, по-отечески, и ушёл в свою каморку, где всегда пахло клеем и крепким чаем.
Алена осталась одна.
В мастерской стояла тишина. За окном угасал октябрь, последние листья держались за ветви, а небо уже к четырём часам наливалось сизым, предзимним цветом. Она любила это время. Заказчики расходились, телефон затихал, можно было просто работать и не думать.
Хотя не думать не выходило.
Полтора года она существовала так, как посоветовала давняя подруга Лида, которая сама прошла через похожее и сумела выбраться.
Лида говорила:
— Не устраивай бурь, не унижайся, не выясняй. Живи рядом, но отдельно. Как соседи. Улыбайся, решай бытовые дела. Но не спрашивай, куда он уходит. Не лезь в телефон. Не жди. Просто занимайся собой. И он либо вернётся сам, либо исчезнет. Но ты сохранишь себя.
Алена послушалась. А что ещё оставалось?
Она помнила тот вечер, когда всё раскрылось. Она случайно увидела переписку мужа. Его телефон лежал на кухонном столе, пришло сообщение, экран вспыхнул, и она заметила имя. Женское… И слова, от которых у неё подкосились ноги.
Она не устроила сцены. Сначала бродила по квартире, будто во сне, натыкалась на углы и пыталась убедить себя, что это ошибка, нелепость, странный розыгрыш.
Потом заглянула в фотографии и нашла их снимки из ресторана. Это было как раз в тот вечер, когда муж сказал, что едет по делам…
Виктор признался с явным облегчением. Она до сих пор помнила выражение его лица — будто камень свалился с души. Теперь ему не нужно было юлить и запоминать ложь. Теперь выбор оставался за ней.
— Если хочешь, я уйду, — сказал он тогда, — только квартиру делить придётся… И дом.
— И Оля расстроится, — зачем-то добавил он.
Дочери было уже под тридцать. Она была замужем, растила сына Артёмку и жила в доме, который Алена с Виктором строили вместе. В доме, куда она вложила всё наследство, до копейки. В котором мечтала встретить старость среди внуков.
Она не смогла разрушить это.
Сначала было невыносимо. Она не спала ночами, лежала в темноте и думала, а рядом через стену спокойно дышал Виктор. Иногда ей казалось, что она слышит его дыхание. Иногда хотелось вскочить и закричать: «Как ты смог?! Двадцать восемь лет!»
Двадцать восемь лет она была верна, любила, родила ему дочь, а он…
Но она молчала.
Потом стало тише. Не легче — просто звук боли будто приглушили. Она никуда не исчезла, просто превратилась в фон, к которому привыкаешь.
Виктор вскоре разорвал связь с любовницей. Он снова возвращался домой вовремя, снова ужинал рядом, снова пытался обнять её за плечи. Как раньше.
Алена мягко отстранялась, без слов.
— Алён, ну хватит уже, — говорил он. — Я же здесь, я всё прекратил. Чего тебе ещё надо?
Она не знала.
Три недели назад был день рождения Артёмки, ему исполнилось пять. Дочь накрыла стол, позвали друзей, надули шарики, заказали торт в виде машинки. Артём носился по дому, визжал от восторга, а Алена смотрела на него и думала, что ради этого она не разрушила всё.
А потом Виктор поднял бокал.
— За мою Алёнушку, — тепло сказал он, — за женщину, которая умеет прощать…
И вдруг Алена поняла: он придумал себе другую реальность. В его мире он не предавал, а она не лежала ночами в слезах. В его мире она была мудрой женой, а он — достойным мужем.
В его мире она стала декорацией. Удобным креслом в углу.
В ту ночь она впервые не плакала. Просто лежала в темноте и чувствовала, как что-то внутри тихо отмирает. Без боли.
Она больше не любила его.
И это было странно.
Кресло было почти готово. Оставалось решить, скрывать трещину или оставить.
Алена держала банку со шпаклёвкой. Можно было замазать, затонировать, покрыть лаком — и никто бы не заметил.
Кресло стало бы «как новое». Как будто ничего не было…
Но она поставила банку на верстак. Потом взяла кисть и нанесла лак прямо поверх трещины.
Теперь это был не дефект, а особая отметина времени.
Вечером Алена задержалась в мастерской. Домой не спешила.
За окном темнело. Вступал в права угрюмый ноябрь. Потом придёт зима, Новый год, семейный стол…
Она будет сидеть рядом с Виктором и улыбаться.
Эту трещину в отношениях она тоже не станет маскировать.
А зачем?
Она надеется, что однажды муж всё поймёт и раскается.