Пятничный вечер в семье Лавровых обычно выглядел как неторопливое стихийное бедствие. Вера стояла у плиты, зажав телефон между ухом и плечом — свекровь допытывалась, как добиться «правильной» корочки у оладий, — одной рукой она размешивала бурлящий суп, другой пыталась вытащить у годовалого Ильи пульт от телевизора. Илья визжал так, будто его настраивали на секретную частоту.
В соседней комнате четырехлетняя Мила вдохновенно орудовала фломастерами… по уровню подозрительной тишины можно было предположить, что досталось либо коту, либо свежему ремонту в коридоре.
Когда входная дверь хлопнула, возвещая о возвращении Сергея, Вера на секунду застыла. Она ждала его как спасательный круг.
— Привет. День — ад, — Сергей зашел на кухню, пахнущий морозом и офисным кофе. Он бросил сумку на стул, едва не задев тарелку Ильи. — Умотался. Проверки, начальство, цифры. Есть что поесть?
Вера медленно обернулась. Волосы выбились из неаккуратного хвоста, на домашней майке темнело пятно от фруктового пюре.
— Привет. Еда есть, — спокойно сказала она. — Посиди с Ильей пару минут, мне нужно проверить Милу, она что-то слишком тихая.
Сергей шумно выдохнул, плюхаясь за стол и открывая ноутбук.
— Вер, я только вошел. Дай мне хоть немного тишины. Ты же весь день дома, неужели сложно так выстроить день, чтобы к вечеру дети не устраивали цирк?
Слово «дома» задело Веру, как наждачкой по коже.
— Дома? — переспросила она негромко. — Ты правда думаешь, что я тут просто нахожусь?
— Ну, если глобально — да, — Сергей, не чувствуя подвоха, уткнулся в экран. — Без пробок, без дедлайнов, без клиентов над душой. Тут быт: машинка стирает, пылесос сам ездит, еда готовится. От чего тут выматываться? От песочницы? Иногда кажется, что ты просто преувеличиваешь, чтобы объяснить беспорядок.
В этот момент из комнаты донесся глухой удар. Та самая хрустальная ваза. Подарок его матери.
А затем восторженный голос Милы:
— Мама! Смотри, водопад!
Вера не пошла смотреть. Она посмотрела на мужа. В его взгляде не было злобы — только искренняя уверенность в своей правоте. Для него её дни были чем-то вроде нескончаемого отпуска с бытовыми мелочами.
— Ладно, — сказала она. — Ты прав. Я засиделась.
— Вот! — Сергей удовлетворенно кивнул. — Осознание — первый шаг.
— Именно. Поэтому я решила сменить обстановку.
Он наконец поднял глаза.
— В смысле? К подруге заскочишь?
Вера выключила плиту. В комнате снова что-то грохнуло — похоже, Мила нашла осколки и решила, что это новый конструктор.
— Нет. Завтра утром я уезжаю в пансионат «Белая тишина». До воскресенья. Все оплачено. Сумка уже в машине.
Сергей застыл с вилкой в руке.
— Подожди. А дети?
— А что дети? — Вера улыбнулась слишком спокойно. — Ты же говорил, что всё автоматизировано. Техника справляется, а дети — не проблема, если не драматизировать. Вот и покажи, как это делается.
— Вер, это уже не смешно. Я в субботу хотел выспаться…
— Выспишься, — кивнула она. — Между кормлениями, переодеваниями и объяснениями, почему наполнитель нельзя пробовать на вкус. Инструкции на холодильнике. Телефон я отключу.
Он нервно усмехнулся.
— Да брось. Ты через пару часов вернешься.
— Посмотрим, — сказала Вера и, поцеловав его в макушку, вышла.
Ночь прошла в странном, липком напряжении. Сергей был уверен, что это спектакль. Вера — что еще шаг, и она просто рассыплется.
В 6:50 субботы, когда за окном только начинало сереть, Вера тихо натянула куртку в прихожей.
На холодильнике висел ярко-оранжевый листок:
Илья ест каждые 3–4 часа.
Мила не ест ничего зеленого. Даже если это «почти желтое».
Синее ведро — для пола. Серое — для игрушек. Пожалуйста, не наоборот.
Я тебя люблю. Вернусь в воскресенье вечером.
Она закрыла дверь и замерла на лестничной площадке. Сердце неприятно сжалось.
«Может, зря?»
Но в голове тут же всплыло: «Ты же весь день дома».
Вера выключила телефон и пошла.
В квартире Лавровых в это время начинался новый этап реальности.
В 7:12 Сергей проснулся от того, что кто-то настойчиво исследовал его ухо детской ложкой.
— Папа, — прошептала Мила заговорщицки, — Илья сделал какашку. Большую. Это срочно.
Сергей открыл один глаз. Затем второй.
Рядом стоял Илья — в одном подгузнике, уже потерявшем доверие, и счастливо улыбался.
— Вер… — автоматически пробормотал Сергей и только потом понял, что кровать пуста.
Он сел. Посмотрел на часы.
— Суббота. Семь утра. Я отец-одиночка, — сказал он вслух, будто пробуя слова на вкус.
Первый час он держался.
Даже хвалил себя за спокойствие.
— Ничего сложного, — бормотал он, безуспешно пытаясь надеть на Илью чистый подгузник. — Главное — последовательность.
Последовательность закончилась, когда Илья вывернулся, как угорь, а Мила решила, что присыпка — это снег.
Пол, коврик, сам Сергей и даже кот приобрели равномерный белесый оттенок.
— Ладно, — сказал Сергей, тяжело дыша. — Это… нюансы.
Завтрак стал первой точкой надлома.
Каша убежала.
Мила заявила, что она «грустная».
Илья решил, что тарелка — это шляпа.
— Ешьте, — устало сказал Сергей.
— Мама делает другую, — заметила Мила. — У нее вкус не обиженный.
Сергей почувствовал, как что-то неприятно дернулось внутри.
Он включил мультики. Победа длилась ровно шесть минут.
— ПАААП! — закричала Мила. — Илья лижет розетку!
Сергей подскочил так, что перевернул кружку с кофе прямо на клавиатуру ноутбука. Экран моргнул. Потух.
— Нет… — выдохнул он. — Только не ты.
Но «ты» уже умер.
К обеду квартира перестала напоминать жилое пространство.
Она стала напоминать поле боя.
Пюре было везде, кроме рта Ильи.
Игрушки образовали рельеф.
Робот-пылесос застрял под диваном и жалобно пищал.
— Хорошо, — сказал Сергей, глядя в пустоту. — Мы идем гулять. Свежий воздух всех спасает.
Сборы заняли полтора часа.
Когда он наконец одел обоих, Мила сказала:
— Я хочу в туалет. Прямо сейчас.
Сергей закрыл глаза.
Медленно.
Глубоко вдохнул.
— Конечно, — сказал он голосом человека, который уже принял неизбежное.
На улице стало только хуже.
Илья отказался сидеть в коляске.
Мила нашла палку и решила, что она командир.
Прохожие смотрели сочувственно. Слишком сочувственно.
— Тяжело вам, — сказала пожилая женщина.
— Мы… учимся, — выдавил Сергей.
— Оно и видно, — кивнула она.
К трем часам дня дети уснули.
Сергей рухнул на диван.
Он взял телефон.
Экран был темным.
— Детоксикация, — вспомнил он и вдруг понял, что хочет не помощи.
Он хочет, чтобы кто-то знал, как ему сейчас тяжело.
Он закрыл глаза на минуту.
Проснулся от запаха.
— Мила?.. — хрипло позвал он.
Мила стояла в коридоре с его флаконом одеколона.
— Я мыла пылесос, — гордо сказала она. — Он был грустный.
Пылесос больше не двигался.
Ботинки блестели подозрительно.
В воздухе висел аромат «делового мужчины в панике».
Сергей сел прямо на пол.
В этот момент заплакал Илья.
И Сергей понял — это только середина.
Вечер субботы наступил неожиданно — не как время суток, а как состояние. Сергей понял это, когда посмотрел на часы и увидел 18:40, а ощущал себя так, будто прожил маленькую жизнь.
Илья висел у него на руках, цепляясь за ворот футболки, Мила сидела на полу и с выражением трагической сосредоточенности кормила куклу макаронами.
— Я устал, — сказал Сергей вслух. Не детям. Самому себе. — Я правда устал.
Дети не ответили. Они были заняты выживанием.
Ужин получился простым и одновременно катастрофическим. Макароны слиплись, соус подгорел, Илья размазал половину порции по столу, Мила заявила, что «это не те макароны, у которых настроение хорошее».
Сергей хотел рассмеяться. Вместо этого у него дрогнули губы.
Он вдруг отчетливо понял: Вера живет в этом режиме каждый день. Не «иногда». Не «когда тяжело». Всегда.
Ночь стала переломной.
В 1:47 Илья проснулся с плачем, будто мир закончился. Сергей вскочил, ударился ногой о кровать, выругался шепотом и взял сына на руки.
— Тсс… всё хорошо, — бормотал он, расхаживая по комнате. — Папа здесь.
Через двадцать минут Илья уснул.
Через пять минут проснулась Мила.
— Пап, мне страшно. Мне снилось, что ты не знаешь, где носки.
Сергей сел на край кровати и рассмеялся — коротко, глухо.
— Я и правда не знаю, — честно сказал он. — Но мы справимся.
Он пролежал между двумя детскими кроватями до утра, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить никого снова.
Воскресенье началось в 5:30.
Не рассветом — усталостью.
Илья решил, что спать больше не нужно.
Мила решила, что папа теперь обязан делать всё «как мама».
— Мама так не режет хлеб.
— Мама не кричит.
— Мама знает, где мои зеленые носки.
Сергей кивал, резал хлеб, молчал и постепенно осознавал простую вещь:
он жил рядом с подвигом и не видел его.
К десяти утра в квартире пахло кашей, подгузниками и чем-то сгоревшим. Сергей стоял посреди кухни и смотрел, как Илья размазывает йогурт по столу.
— Я понял, — сказал он вдруг. — Я всё понял.
Никто не ответил.
Но ему впервые за выходные стало немного легче.
Поход в магазин стал последним испытанием.
Илья ел сосиску прямо из упаковки.
Мила исчезала между рядами.
Сергей платил молча, не споря, не считая.
— Держитесь, — сказала кассирша, протягивая чек. — Это временно.
Сергей посмотрел на нее и впервые за два дня улыбнулся.
— Нет, — сказал он тихо. — Это навсегда. Просто не все это видят.
К пяти вечера воскресенья он больше не ждал тишины.
Он ждал Веру.
Он убрал, как смог.
Помыл посуду.
Собрал игрушки.
Не идеально. По-настоящему.
Когда за окном раздался звук подъезжающей машины, Сергей почувствовал, как внутри что-то сжалось и разжалось одновременно.
Дверь открылась.
Вера стояла в прихожей — отдохнувшая, спокойная, с другим светом в глазах.
Она посмотрела на квартиру.
На детей.
На него.
Сергей подошел, не говоря ни слова, и просто обнял её. Крепко. Долго.
— Прости меня, — сказал он наконец. — Я не знал. Я правда не знал.
Вера закрыла глаза.
— Теперь знаешь, — ответила она.
Вечером, когда дети уснули, они сидели на кухне. Молча. Пили чай.
— Я больше так не скажу, — сказал Сергей. — Никогда.
— Я знаю, — ответила Вера.
— И я буду рядом. Не «помогать». А жить здесь вместе с тобой.
Вера посмотрела на него внимательно.
Потом кивнула.
Иногда этого достаточно.