В столовой стояла удушающая смесь запахов — утка с апельсинами, корица, тяжёлый дорогой парфюм. Я пригладила край снежно-белой скатерти, купленной специально к этому вечеру. Двадцать комплектов приборов. Двадцать тарелок тонкого фарфора, двадцать бокалов, в которых дробился свет массивной люстры. Сегодня исполнялось десять лет со дня моего брака с Игорем. Десять лет, которые я считала своей опорой.
Руки слегка подрагивали, когда я перекладывала салфетки. Я ожидала чего-то необычного, но даже представить не могла, насколько. Игорь клялся прийти раньше гостей — своей шумной, самоуверенной родни, которая всегда смотрела на меня сверху вниз, как на удачное, но временное приложение к их «золотому мальчику».
Звонок в дверь прорезал тишину. Я выпрямилась, глубоко вдохнула и надела ту самую улыбку образцовой хозяйки, отточенную годами.
На пороге стоял Игорь. Идеально сидящий серый костюм, но взгляд — странно взвинченный. И рядом с ним — она.
Молодая. Не старше двадцати четырёх. Худощавая, с огромными настороженными глазами цвета зелёного стекла и густыми тёмно-русыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Платье слишком обтягивало фигуру для семейного ужина, а алый цвет выглядел вызывающе в нашей спокойной, светлой прихожей.
— Солнышко, — Игорь шагнул вперёд, избегая моего взгляда, и обнял девушку за талию. — Прости, что без предупреждения. Это Вика. Родственница по линии дяди Сергея из Самары. Она недавно перебралась в город, остановиться негде, вот я и подумал — наш праздник отличная возможность познакомить её с семьёй.
«Вика». Имя прозвучало слишком ласково. Внутри у меня что-то надломилось, будто хрустальный бокал под каблуком. У дяди Сергея никогда не было детей — Игорь это знал. Но он смотрел на меня открыто, с вызовом, словно проверяя: осмелюсь ли я устроить сцену при всех?
— Добрый вечер, — пробормотала Вика, протягивая руку с ярким маникюром. — Игорь так много о вас рассказывал. Вы такая… заботливая.
— Да, Нина у нас золото, — раздался голос свекрови, Людмилы Аркадьевны, которая уже протискивалась в холл, отодвигая меня плечом, чтобы обнять «племянницу». — Ах, какая девочка! Игорёк, ну надо же, какая красавица у нас объявилась! А глаза — чистый изумруд!
Дом моментально заполнился людьми. Тёти, племянники, двоюродные братья — все тут же окружили Вику. Меня оттеснили к стене. Я наблюдала, как Игорь снимает с неё пальто, задерживая ладони на плечах дольше, чем позволяли приличия.
— Проходите к столу, — произнесла я неожиданно ровным голосом. — Всё готово.
Ужин превратился в абсурдный спектакль. Я сидела во главе стола, напротив мужа. Вику усадили справа от него — на место Людмилы Аркадьевны. Та, впрочем, только радовалась, подкладывая девушке лучшие куски и восхищаясь тем, как гармонично она смотрится рядом с Игорем.
— Посмотрите, — сюсюкала тётя Алла, отпивая вино. — Даже нос похож! Сразу видно — своя кровь. Не то что некоторые…
Её взгляд скользнул по мне.
Игорь смеялся, подливал Вике вино, наклонялся к её уху. Она краснела, прикрывая рот ладонью. За столом обсуждали, где ей работать, как помочь обустроиться. Меня словно вычеркнули. Я существовала лишь как тень, вовремя меняющая тарелки.
— Ниночка, ты чего такая тихая? — приторно поинтересовался Игорь, поднимая бокал. — Видишь, как все рады Вике. Не находишь, что она украшение вечера?
Я посмотрела на него. Ни раскаяния, ни сомнений. Только скука и уверенность. Он был убеждён, что за десять лет превратил меня в мебель, которая стерпит всё — даже любовницу, приведённую под видом родни.
— Она очаровательна, — ответила я, делая глоток воды. — У неё действительно… фамильные черты.
В кармане фартука я нащупала флешку и старый конверт. Десять лет я хранила одну тайну. Десять лет берегла покой этой «образцовой» семьи, считая, что правда разрушит всё. Но сегодня, глядя, как Игорь под столом сжимает руку Вики, я поняла: разрушение — именно то, что необходимо.
— Когда будет десерт? — нетерпеливо бросила свекровь. — Я жду твой фирменный торт, Нина. Надеюсь, к юбилею ты постаралась?
— Не сомневайтесь, Людмила Аркадьевна, — я поднялась, ощущая странную лёгкость. — Этот торт вы запомните надолго. Подам лично.
Я ушла на кухню. Сердце билось часто, но мысли были кристально ясны. Торт стоял на столе — высокий, многоярусный, украшенный сахарными цветами. Но главным украшением вечера должна была стать правда.
Я вынула из конверта старую фотографию и положила её на поднос рядом с ножом.
— Ну что ж, Вика, — прошептала я. — Добро пожаловать в семью. Ты даже не представляешь, куда попала.
Я вернулась в столовую. Разговоры стихли. Все ждали финала. И я была готова его устроить.
…
Я вышла на крыльцо, и вечерний воздух ударил в лицо прохладой, будто пощёчиной, возвращающей к реальности. В груди не было ни боли, ни облегчения — только пустота, чистая и звонкая, как вымытая комната. За спиной дом гудел, словно растревоженный улей, но этот шум больше не имел ко мне никакого отношения.
Я спустилась по ступеням, не торопясь. Каблуки глухо отбивали ритм — размеренный, уверенный. Машина такси уже ждала. Когда дверца захлопнулась, стекло отрезало меня от прошлого, и особняк остался где-то позади, плоский и ненастоящий, как декорация.
— Куда едем? — спросил водитель.
Я назвала адрес гостиницы. Не дома. Уже не дома.
Следующие недели смешались в одно серо-белое полотно: кабинеты юристов, коридоры судов, запах бумаги и дешёвого кофе. Фамилия Громовых, ещё недавно звучавшая как пароль в любой инстанции, вдруг перестала работать. Документы оказались упрямее связей.
Людмила Аркадьевна боролась. Она металась, угрожала, меняла адвокатов, пыталась обвинить меня в клевете, подлоге, давлении. Но цифры в банковских выписках и сухие строки генетических экспертиз не поддавались эмоциям. Когда всплыли переводы, которые Владислав Михайлович годами отправлял Ларисе Кравцовой, позиция «хранительницы морали» рассыпалась окончательно.
Самым потерянным выглядел Игорь.
Я увидела его на одном из предварительных заседаний. Осунувшийся, с потухшими глазами, в плохо сидящем пиджаке. Он больше не был центром внимания — скорее тенью, которую все обходили стороной. Его уверенность испарилась, оставив после себя раздражённую пустоту.
Вика изменилась быстрее всех.
Как только она поняла, что я не враг, а инструмент справедливости, в ней словно щёлкнул выключатель. Испуганная девочка исчезла. Появилась собранная, холодная женщина, очень похожая на того самого отца, которого она никогда не знала.
— Знаешь, Нина, — сказала она мне однажды в перерыве между слушаниями, помешивая латте, — он мне сразу показался фальшивым. Я просто хотела выбраться из своей глуши. А то, что он оказался братом… ну что ж. Судьба с чувством юмора.
В её голосе не было ни стыда, ни сожаления. Только расчёт. И в этом она была настоящей Громовой — куда более подлинной, чем Игорь.
Развод оформили быстро. Сопротивляться ему было уже некому и нечем. Дом выставили на продажу. Часть средств отошла Вике как законной наследнице, остальное поделили между мной и Игорем по брачному контракту — тому самому, который я когда-то составляла «на всякий случай», не веря, что он когда-нибудь понадобится.
В день, когда я приехала забрать последние вещи, в доме стояла тишина. Половину мебели вывезли, на стенах остались светлые прямоугольники — следы картин и зеркал.
Я задержалась в столовой. Здесь всё ещё витал призрачный запах специй и печёного мяса. Я закрыла глаза и увидела себя прежнюю — ту, что аккуратно раскладывала салфетки, стараясь угодить всем сразу. Мне было жаль её. Она слишком долго пыталась заслужить любовь тех, кто был способен любить только себя.
— Ты уходишь? — раздался голос.
В дверях стоял Игорь. С бутылкой дешёвого пива, с небритым подбородком, без привычного лоска.
— Да, — ответила я. — Ключи оставлю на комоде.
— Зачем ты всё это устроила? — спросил он тихо. — Можно было просто расстаться. Без позора. Без зрителей.
Я посмотрела на него внимательно, без злости.
— Потому что ты привёл её в мой дом. В день моего юбилея. Ты хотел унизить меня, поставить на место, заставить молча обслуживать твою ложь. Ты сам выбрал форму. Я лишь наполнила её содержанием.
Он усмехнулся криво.
— Мать считает, что я проклял род.
— Ваш род проклял себя сам, — спокойно сказала я. — Когда решил, что статус важнее правды.
Я вышла, не оглядываясь.
Прошёл год.
Я сижу на веранде маленького кафе у моря. Воздух здесь солёный, свободный, пахнет соснами и водой. Я открыла собственную кондитерскую — небольшую, без хрусталя и люстр. Люди приходят туда не из-за фамилий и обязательств, а потому что им действительно вкусно.
Телефон тихо вибрирует. Сообщение от Вики. Фотография из Парижа: она улыбается рядом с мужчиной, за которого вышла замуж. Наследство Громовых они тратят на путешествия и учёбу. Про прошлое она не вспоминает.
Игорь, говорят, работает обычным менеджером. Людмила Аркадьевна живёт в маленькой квартире и пишет воспоминания о «великой семье», которые никто не хочет публиковать.
А я?
Я наконец-то делаю десерты не ради одобрения, а ради себя. И поняла одну простую вещь: самый ценный вкус — не сладкий.
Это вкус правды.
Он резкий, иногда жгучий. Но только после него остаётся чистое, настоящее послевкусие жизни.
Я поднимаю стакан с лимонадом и смотрю, как солнце медленно тонет в воде.
Праздник тогда действительно сорвался.
Но именно с него началась моя настоящая свобода.