— Ты в своем уме?! — Артём с размаху швырнул папку, бумаги взметнулись и разлетелись по столу, один лист сполз на пол. Я по привычке потянулась его поднять, но супруг резко перехватил меня за запястье.
— Не прикасайся! Пусть валяется. Никчемная бумажонка! Как и все твои выдумки!
Я выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Лицо Артёма налилось краской — он едва сдерживался. Еще бы. Девчонка из глубинки, которой всегда можно было ткнуть в прошлое, внезапно получила в наследство квартиру в самом центре столицы. И делиться не собиралась.
— Это не выдумка, — ровно произнесла я. — Это завещание.
Все началось с утра. Я, как обычно, варила кофе и мысленно прокручивала презентацию, которую нужно было сдать к обеду. Свекровь, Людмила Сергеевна, уже гремела на кухне кастрюлями. Она вставала в шесть и принималась варить суп, даже если вчерашний еще стоял в холодильнике нетронутый.
Казалось, таким способом она снова и снова подчеркивала, кто здесь главная.
— Анечка, — протянула она с показной нежностью, — ты бы лучше яичницу Артёмушке сделала. Он же не станет, как ты, один растворимый кофе пить. Мужчине с утра белок нужен.
Я молча кивнула, продолжая пролистывать рабочую почту на планшете. За выходные — почти три сотни писем. Людмила Сергеевна недовольно фыркнула: она терпеть не могла, когда я не вступала с ней в перепалки.
Я без слов пожарила яйца, стала собираться на работу — и тут зазвонил телефон. Нотариус. Сухо и официально он сообщил, что дядя Семён оставил мне квартиру по завещанию. Полностью. Трехкомнатную.
Я даже не сразу осознала услышанное. Дядя Семён умер две недели назад. Последний год я ездила к нему почти каждые выходные. Артём посмеивался:
— Зачем ты мотаешься к этому старику? Он тебе вообще никто.
Формально — да. Он был двоюродным братом моей мамы и единственным из ее родни, кто остался. Мамы не стало два года назад, отца я никогда не знала. С дядей раньше мы почти не общались.
Поначалу, когда я только перебралась в столицу, он держался настороженно — мол, понаехавшие родственники. Мы сблизились уже после маминой смерти. Потом он заболел. А теперь выяснилось, что именно мне он завещал жилье.
Вечером произошел тот самый разговор с летящими бумагами.
— Квартиру нужно продать, — Артём уже остыл и говорил подчеркнуто спокойно, словно объяснял очевидное ребенку. — Возьмем хорошую трешку в новостройке. Мама будет жить с нами, но у нее будет отдельная комната. И ремонт сделаем нормальный, современный, а не этот музей.
— Я продавать квартиру не собираюсь, — твердо сказала я.
Людмила Сергеевна всплеснула руками:
— Да как же так, деточка? Ты что, не понимаешь — семье деньги нужны? Артёмка бизнес запускать хочет, старт нужен.
Какой по счету бизнес? Четвертый за пять лет? Сначала логистика — сгорела за полгода. Потом кофейня — закрылась через год. Все — на мои средства. Я работала финансовым директором в международной компании и зарабатывала в разы больше Артёма с его вечными поисками себя.
— Квартира оформлена на меня, — спокойно сказала я. — И жить я буду в ней.
На кухне повисла тишина — стало слышно, как у соседей за стеной бормочет телевизор.
— В смысле — жить? — Артём даже поперхнулся. — А мы?
— А вы останетесь здесь, — так же спокойно ответила я. — В квартире Людмилы Сергеевны.
Свекровь тут же схватилась за грудь — ее привычный жест, когда ситуация выходила из-под контроля.
— Неблагодарная! Мы тебя подобрали без гроша! Ни кола ни двора! С потертым рюкзаком и двумя платьями! А теперь зазналась?!
Да, так и было. И рюкзак был потертый. Я снимала комнату на окраине, питалась лапшой быстрого приготовления и копила на обучение. А Артём был красивый — высокий, уверенный, с ослепительной улыбкой. На третьем свидании он сказал:
— Переезжай ко мне. Чего деньги на аренду спускать?
И я переехала.
После разговора о наследстве начался ад. Артём закатывал сцены каждый вечер. Людмила Сергеевна рыдала, обвиняла меня в предательстве. А потом начался спектакль.
— У меня опухоль, — однажды мрачно сообщил Артём. — Врач сказал, нужна операция за границей. Сорок тысяч евро.
Я не поверила. В его голосе было слишком много фальши.
— Покажи документы, — сказала я.
— Что?! — вспыхнул он, мгновенно забыв о своей «болезни». — Ты мне не веришь? Я умираю, а ты справки требуешь?!
— Именно. Покажи выписку, — повторила я.
Он побагровел.
— Да ты вообще берега попутала! Завтра же подаю на развод! Мать была права — тебя с помойки подобрали! Вот и показала, кто ты есть!
Зря он это сказал. Видимо, рассчитывал напугать. Но я никогда от него финансово не зависела — скорее наоборот. И держаться за такой брак не собиралась.
Людмила Сергеевна, как всегда, подслушивала. Она ворвалась на кухню:
— Артёмушка, не переживай! Продадим мою квартиру, тебя вылечим!
— Отличный план, — сказала я. — Продавайте. А я пойду собирать вещи.
Они оба замолчали. Кажется, только сейчас до них начало доходить.
Моя зарплата — это восемьдесят процентов семейного бюджета. Его подработки — нестабильны. Пенсия Людмилы Сергеевны — копейки. Хрущевка на окраине, но на «лечение» хватит.
А жить где? И на что?
— Ты… ты правда? — Артём неожиданно притих.
— Абсолютно, — ответила я. — И разговаривать со мной так я больше не позволю. Хочешь развода — не держу.
Они кричали, угрожали, поливали меня грязью. Я молча собрала вещи и вызвала такси. Свекровь плакала, но не мешала. Артём заперся в спальне, грохотал мебелью. Так я ушла, забрав с собой 80% их привычной жизни.
Такси приехало быстро. Водитель помог с чемоданами.
— Переезд? — сочувственно спросил он.
— Да, — улыбнулась я. — Домой еду.
Квартира дяди Семёна оказалась просторной и тихой. Пахла книгами и временем. Скрипучий паркет, высокие окна, бело-зеленая плитка на кухне. Здесь он любил играть в шахматы и вспоминать мою маму — как она пела и варила крыжовниковое варенье.
— Ты вся в нее, — говорил он. — Такая же упрямая. И глаза — серые, с искрой.
Я сварила кофе в его старой турке и вышла на балкон.
Телефон разрывался до вечера. Потом я просто отключила звук.
Утром на работе написала заявление на отпуск — впервые за пять лет. В тот же день поехала на кладбище, положила хризантемы.
— Спасибо, — прошептала я. — Ты даже не представляешь, как вовремя.
Артём написал через неделю. Извинялся, просил вернуться, признался, что с болезнью солгал. Я не ответила. Потом приходила Людмила Сергеевна — звонила в дверь, стояла под глазком. Я не открыла.