— Ты должна осознавать, Лера, что я мать, у меня сердце не каменное, — Марина Павловна медленно размешивала чай тонкой ложечкой. — Я не могу спокойно наблюдать, как мой сын живёт в сомнениях. Это было бы неправильно с моей стороны, просто неправильно.
Кирилл спал в соседней комнате, и я слышала через стену его тихое сопение. Он всегда так сопел, когда простужался. А болел он часто, как почти все дети из садика. Я смотрела на свекровь и размышляла о том, что нужно купить капли, что молоко почти закончилось, и что сейчас она произнесёт это снова.
— Сделай анализ, — произнесла Марина Павловна. — Если тебе нечего скрывать, просто сделай анализ.
Я помню, как она появилась в роддоме, Кириллу было всего два дня. Я лежала в палате, и она вошла с огромным букетом лилий. От этого запаха меня потом мутило всю ночь. Она долго рассматривала малыша.
— Странно, — сказала она тогда. — У Артёма в детстве были светлые волосы. И у нас с Виктором тоже. А этот… темноватый какой-то.
Этот. Она сказала «этот» о моём сыне, которому было всего два дня.
Я списала всё на усталость, на её характер, на собственную тревожность. Мало ли что показалось. Но я чувствовала — всё верно. Марина Павловна смотрела на Кирилла так, будто ждала подвоха. Искала в нём что-то чужое, неправильное. Приезжала редко, брала его на руки неохотно. И каждый раз изучала, словно вещь на витрине.
— У Виктора нос прямой, — говорила она задумчиво, — а у этого какая-то горбинка.
— У этого… опять у этого, — думала я.
Артём отмахивался — он вообще избегал конфликтов. Мой Артём был из тех мужчин, которые при первых признаках грозы уходят в мастерскую чинить что-нибудь ненужное.
— Мама просто такая, — говорил он. — Не обращай внимания, она всегда была непростая.
Непростая — это как? Это когда женщина превращается в следователя? Когда заводит папку с «уликами» и прячет её в шкафу между полотенцами?
Я не преувеличиваю. Папка существовала — я сама её находила.
Это случилось на даче два года назад. Кириллу исполнился год, мы приехали праздновать: шашлыки, торт с единичкой. Марина Павловна напекла пирогов. Она умела готовить, надо признать — пироги с капустой у неё были такие, что я даже просила рецепт. Не дала, конечно.
— Это семейное, Лера, передаётся по женской линии… может, когда-нибудь поделюсь, — сказала она.
Когда-нибудь — это когда я докажу, что достойна.
В тот день я искала подгузники и залезла в шкаф в их спальне. Там я и обнаружила папку — синюю, на резинке. Внутри лежали распечатки, статьи про ДНК-тесты, прайсы лабораторий. И записи от руки, аккуратным учительским почерком:
«Нос не наш. Уши — сравнить. Характер не в Артёма, тот был спокойный».
Отдельно, подчеркнуто: «Узнать, где работает её бывший».
Я закрыла папку и вернула обратно. Руки не дрожали… просто я вышла на веранду и жадно вдохнула воздух. Не могла восстановить дыхание.
Артём спросил, что случилось.
— Голова раскалывается, — ответила я.
И это была правда.
Я промолчала. Глупо, да? Следовало сразу всё выложить, устроить бурю, вскрыть эту язву. Но я молчала, потому что любила Артёма, потому что стремилась удержать семью, потому что надеялась — само рассосётся. Не рассосалось.
Марина Павловна обрабатывала сына медленно, настойчиво, как ухаживают за грядками — ежедневно, понемногу. Она названивала ему на работу, заглядывала «по пути», звала на обеды без меня.
— Ты посмотри на фотографии, Артёмушка, присмотрись внимательно. Ты же разумный человек. Ты же замечаешь, что что-то не сходится, — внушала она.
Артём стал смотреть на Кирилла иначе — не резко, а постепенно, будто капля за каплей подтачивает камень. Я улавливала эти взгляды. Он поднимал сына на руки и словно сопоставлял его черты с каким-то внутренним образом. Однажды ночью он достал альбом со своими детскими снимками. Лежал, перелистывал страницы, молчал, а я делала вид, что сплю.
— Лер, — произнёс он через неделю, — может, просто пройдём этот анализ? Для спокойствия. Чтобы мама успокоилась.
Я поднялась из-за стола, сполоснула чашку, аккуратно вытерла её полотенцем — тем самым, что подарила мама на новоселье. И только потом ответила:
— Хорошо. Но тогда — все. Я, ты, Кирилл. Твоя мама. Твой отец. Раз уж проверять, то полностью.
Артём растерялся. Он ожидал слёз, истерики, хлопка дверью, а я ровным голосом предложила проверить всю его родню.
— Зачем маму? — удивился он.
— А зачем меня?
Он задумался. Затем кивнул.
Когда Марина Павловна услышала об этом, её прорвало. Она кричала в трубку про оскорбление, про тридцать пять лет брака, про то, что она порядочная женщина и ей нечего подтверждать. А мне, выходит, было что. Любопытная логика.
Но Артём упёрся. Либо все, либо никто.
Марина Павловна уступила. Свёкор, Виктор Сергеевич, тихий и почти незаметный человек, который всегда существовал в тени супруги, только развёл руками:
— Как решите.
Мне показалось, ему безразлично. Возможно, ему давно было безразлично.
Мы сдали образцы и ждали две недели. Марина Павловна звонила ежедневно, уточняла, не готовы ли результаты. Её нетерпение ощущалось почти физически.
Конверты привезли в субботу. По её настоянию мы собрались у них дома. Стол сервирован, чай в фарфоре, пироги аккуратно разложены. Всё чинно. Казнь, видимо, должна быть изящной.
Артём вскрыл первый конверт. Прочитал:
— Родство подтверждено. Девяносто девять и девять в периоде. Кирилл — мой сын.
Я не испытала облегчения. Я и так это знала.
Марина Павловна едва заметно поджала губы и потянулась к следующему конверту.
— Что ж… бывает, — произнесла она.
Бывает. Три года унижений — и «бывает».
Артём вскрыл второй конверт. Прочитал. Побледнел.
— Что там? — резко спросила она.
Он поднял взгляд.
— Виктор Сергеевич мне не отец.
— Что ты сказал? — переспросила Марина Павловна.
— Родство не подтверждено, — повторил он.
Виктор Сергеевич сидел очень прямо, глядя в одну точку. Затем медленно поднялся, аккуратно задвинул стул и вышел. Я слышала, как он надевает пальто в прихожей. Как тихо закрывается дверь.
Он ушёл. В тот день — и навсегда. Через неделю забрал вещи, снял квартиру, подал на развод. Тридцать пять лет брака закончились почти бесшумно. Похоже, он давно догадывался. Просто ждал повода перестать притворяться.
— Это ты виновата, — сказала мне Марина Павловна, когда мы остались вдвоём.
Артём вышел на балкон, Кирилл спал в комнате.
— Ты всё это подстроила. Ты нарочно.
Я изумилась.
— Вы серьёзно? — спросила я.
— Ты заставила нас всех сдавать анализы. Ты знала! Хотела отомстить?!
Я не выдержала и рассмеялась.
— Марина Павловна, если человек громче всех обвиняет других, возможно, ему стоит сначала вспомнить собственную молодость.
Она вскочила и замахнулась, но я перехватила её запястье и удержала, пока она не обмякла.
— Не стоит, — тихо сказала я. — Это ничего не изменит.
В тот вечер мы уехали. Артём молчал всю дорогу. Кирилл спал на заднем сиденье, тихо сопел простуженным носом.
— Ты догадывалась? — спросил Артём, когда мы остановились у дома.
— Нет. Но чувствовала, что где-то есть тайна. Люди, которые яростнее всех подозревают, редко безупречны сами.
Он помолчал.
— Прости меня. За всё.
Я ничего не ответила. Достала Кирилла из машины, прижала к себе — тёплого, сонного — и понесла домой.
Прошёл год. Марина Павловна живёт одна в своей просторной квартире. После развода Виктор Сергеевич уехал к сестре. Артём общается с матерью редко — короткими телефонными разговорами. Кирилл почти не помнит бабушку. Мы больше не ездим на дачу и не пробуем её капустные пироги.
А вчера я испекла пирог по собственному рецепту.
Артём вернулся с работы, устроился за столом, попросил чай.
— Очень вкусно, — сказал он, откусив горячий кусок.
Я улыбнулась, убрала с лица прядь, испачканную мукой. За окном падал первый снег, и Кирилл просился на улицу.
Это моя семья.
И она принадлежит только нам.