Непочатая коробка с супом стояла ровно там, где Ира оставила её часом ранее. Лидия Сергеевна устроилась на диване и плотнее завернулась в плед, хотя в комнате было жарко до удушья. На лице застыло хорошо знакомое выражение мученицы — Ира изучила его за долгие годы почти наизусть.
Сведённые брови, сжатые губы, отведённый в сторону взгляд. Спектакль одного персонажа.
— Я это есть не стану, — протянула свекровь, обращаясь не к Ире, а к пустому коридору, словно там находился невидимый арбитр. — Сашенька знает, я ем только своё, домашнее. А это что? Заказное? А вдруг там что подмешали?
Ира молча взяла контейнер. Суп был тёплым. Обычный куриный бульон с лапшой, из хорошего сервиса доставки. И стоил он, между прочим, недёшево.
— Лидия Сергеевна, я две недели работала без выходных, — спокойно сказала Ира. — И сегодня у меня сдача важного проекта.
Свекровь резко повернула голову и окинула её тяжёлым взглядом.
— Работа… — скривилась она. — Это ты называешь работой? Рисуночки свои делать? Я сорок лет у станка простояла — вот это была работа. А у тебя — ерунда одна.
Под рёбрами привычно стянуло. Этот ком появлялся каждый раз, стоило Ире переступить порог этой квартиры.
Шесть лет. Несколько раз в неделю. Супы, котлеты, пироги… Походы по врачам, которые разводили руками: анализы в норме, давление — как у молодой. Генеральные уборки в трёхкомнатной квартире, где хозяйка принципиально «берегла силы».
И в довесок — вечные претензии и недовольство. Всё было не так.
— Если вы не собираетесь есть, я заберу, — сказала Ира.
Она подняла контейнер, развернулась и направилась к выходу. За спиной послышалось движение — свекровь неожиданно выпрямилась.
— В каком смысле заберёшь?! — возмутилась она. — Это моё!
— Ну вы же отказались, — Ира усмехнулась. — А выбрасывать жалко. Так что да, заберу.
— Я не ем заказное! — повысила голос Лидия Сергеевна. — Нормальная жена сына сама бы приготовила! Но ты… хотя что уж. Понятие «нормальная» к тебе не относится.
Ира обернулась. Свекровь стояла ровно, щеки розовые, спина прямая — ни следа немощи.
— У меня нет времени готовить, — сказала Ира и вышла.
В машине она несколько минут сидела, не двигаясь, глядя на контейнер. Она это сделала. Впервые не уступила.
Телефон завибрировал — звонил муж.
— Ты вообще соображаешь?! — сорвался Саша. — Ты забрала еду у больной матери? Ты в своём уме?!
Тон был обвинительный, будто она совершила нечто ужасное. После каждого звонка от матери он становился другим — холодным, отчуждённым. Его любимым приёмом было молчание. Он мог не разговаривать днями, пока Ира не сдавалась.
— Она сама отказалась есть, — устало ответила Ира. — Сказала, что там яд. Ну я и забрала.
— Да ладно… Ты понимаешь, что у неё нервы? — возмущался он. — Ты должна была приготовить сама!
— У меня дедлайн, — резко сказала Ира.
— Какой ещё дедлайн? Ты же просто что-то рисуешь! Мама всю жизнь вкалывала, а ты не можешь сварить суп?
Ира вдруг увидела всё очень ясно. Свекровь, играющая роль беспомощной. Муж, обесценивающий её работу, хотя она зарабатывала больше него. И она сама — вечно старающаяся угодить.
— Если она не ест, зачем продуктам пропадать? — спокойно сказала Ира.
— Это моя мать!
— Тогда и езжай к ней сам. Готовь, ухаживай. Я тут при чём? — вспыхнула Ира и сбросила звонок.
Телефон звонил снова. И снова. Она отключила звук и поехала домой.
Вечером позвонила подруга Оля. Ира неожиданно выложила всё — и про суп, и про «яд», и про мужа.
Оля помолчала, а потом рассмеялась.
— Подожди… То есть ты заказала еду, она отказалась, а ты просто забрала её?
— Да.
— И она встала? Сама?
— Подскочила моментально.
— Это шедевр. Шесть лет изображать умирающего лебедя — и вот так спалиться…
— Кстати, — добавила Оля. — А камера на двери? Ты же ставила.
Ира вздрогнула. Камера. Год назад свекровь уверяла, что кто-то пытается вскрыть дверь. Камеру требовала срочно, а Ира тогда настроила уведомления.
— Точно… — протянула она. — Она реагирует на каждое открытие двери.
— Ну так посмотри, что там на самом деле.
Записей оказалось много. Вот свекровь выходит — бодрая, с сумкой. Вот возвращается с полными пакетами. Вот спускается пешком по лестнице — лифт не работает, а «больная» спокойно проходит несколько этажей.
Вот смеётся с соседкой на площадке, активно жестикулируя.
Это была совсем другая женщина.
Ира смотрела и чувствовала, как узел внутри ослабевает. Шесть лет страха, вины и молчаливых наказаний.
Позвонил Саша.
— Мама обзвонила всю родню… — устало сказал он. — У неё истерика.
— Саша, твоя мама здорова.
— Что?
— У меня есть записи. Хочешь увидеть?
Вечером он посмотрел всё сам. Долго молчал.
— Она говорила, что почти не ходит… — тихо произнёс он.
— Она много чего говорила.
— Но зачем?
— Ради внимания, — ровно ответила Ира. — Я к ней больше ездить не буду. Пусть нанимает помощницу. Или справляется сама.
— Но это же мама…
— Твоя, — отрезала Ира. — Хочешь помогать — помогай. Я закончила.
Он хотел что-то сказать, но посмотрел на экран, где его мать уверенно несла пакеты, и промолчал.
— И ещё, — добавила Ира. — Я больше не боюсь твоего молчания. Хочешь — молчи. Мне есть с кем говорить.
Саша переваривал это долго. Но с того дня он больше ни разу не просил её ехать к своей матери.