Я тащилась с дачи в воскресенье под вечер. Я смертельно вымоталась и всю дорогу представляла, как дома заберусь под горячий душ, залью кипятком жасминовый зеленый чай и растянусь на диване с романом…
Словом, в фантазиях меня поджидало элементарное человеческое блаженство, доступное любому, кто выдержал август на шести сотках с мошкарой, соседским индюком и тестем, который в пять утра врубает приемник на максимум.
Ключ провернулся с усилием, и мелькнула мысль, что стоит бы смазать замок… Потом дверь распахнулась, и я уловила аромат.
Нет, даже не аромат, а селедочно-жирный удар в солнечное сплетение.
— Это что ещё такое? — процедила я себе под нос.
В прихожей прямо на моем любимом коврике с маками возвышался мешок. Белоснежный, внушительный, килограммов на… прилично. Синими буквами на нём красовалось: «Мука пшеничная высший сорт».
— Мама заскакивала, — выдал Дима таким голосом, будто этим всё объяснялось.
Я проигнорировала супруга и направилась на кухню. Ноги сами понесли, а сознание отказывалось воспринимать картину. Мешок сахара. Тюк макарон, серых, словно их лепили из упаковочного картона. На столешнице возвышалась башня консервных банок, выстроенная почти по военному принципу.
Скумбрия в масле, килька в томате, сельдь в собственном соку, горошек, кукуруза, фасоль. Ряд тушенки… строй сгущенки…
Я распахнула верхний шкафчик, где обитали мои приправы — тимьян, куркума, копченая паприка — и застыла. Потому что теперь там строем стояли «Бычки в томате».
— Дима, — обернулась я к мужу, — куда делись мои специи?
Он опустил взгляд.
— Специи? Ну… — замялся он. — Понятия не имею…
— Дима…
Он метнул на меня быстрый взгляд и снова уставился в пол.
— Мама сказала, что они просрочены. И велела их выбросить.
— Во-первых, они не были просрочены, — начала закипать я, — во-вторых, кто вообще разрешил…
— Да не кипятись ты! Подумаешь, приправы! — отмахнулся он. — Мама лучше разбирается, она всю жизнь в торговле.
— Понятно, — сухо бросила я.
И правда, всё стало очевидно. Свекровь явилась и устроила ревизию. Снова.
Через час раздался звонок. Это была Валентина Сергеевна. Я как раз возвращала кастрюли на прежние места — она зачем-то перетащила их на лоджию.
«Дожили, — подумала я, — в собственном доме для меня не осталось пространства».
Она разгромила меня вчистую. Чистый шах и мат.
— Оленька, — загудела она в трубке, — я вам там подкинула запасики. У консервов срок до конца сентября, так что уж постарайтесь употребить. И тушенку тоже. А себе я свеженькую возьму. Хорошо?
Вот оно что… Просто избавилась от залежей. «Запасики»… Я ощутила, как внутри вскипает раздражение.
— Валентина Сергеевна, — постаралась я говорить ровно, — вы же знаете, мы не питаемся консервами. Я готовлю из свежих продуктов.
— Ерунда! — вспыхнула она. — В консервах витамины. Фосфор. Рыба полезна для ума.
— Но…
— Димочка с детства любит кильку. Правда, Димочка?
Дима, слушавший разговор по громкой связи, поспешно закивал. Предатель. Иуда в домашних штанах…
— Ну а что? Мама права, — произнес он после отбоя. — Не выкидывать же добро. Тут тысяч на пятнадцать еды.
Я долго разглядывала его, как смотрят на человека, с которым прожили двенадцать лет и вдруг увидели незнакомца.
— Хорошо, — произнесла я. — Выбрасывать не будем.
В понедельник утром я поставила перед Димой бутерброды со скумбрией в масле. Рыба тонула в желтоватой жиже и пахла заводским цехом.
— А омлет? — растерялся он.
— Яйца закончились. Ешь скумбрию, там фосфор.
На обед, который я занесла ему на работу, его поджидала килька в томате с макаронами. Макароны, к слову, разварились в липкую массу.
— Это… ненадолго, да? — с надеждой уточнил он.
— Пока не управимся, — ответила я. — А учитывая объемы… думаю, это твое меню на месяц.
— Моё?! — взвизгнул он.
— Не моё же, — улыбнулась я. — Я такое не ем. А твоя мама велела успеть до конца сентября. Так что старайся.
— О-о-о-ля! — простонал он. — Я не осилю всё это!
— Постарайся, — повторила я и подмигнула.
На ужин его ожидала сельдь в собственном соку с переваренной картошкой, превратившейся в бесформенную кашицу. Аромат стоял такой, что наш кот Тимофей, обожавший рыбу, перебрался ночевать к соседям.
Первую неделю Дима держался. Стоически жевал кильку утром, скумбрию днем и сельдь вечером. Иногда я включала в рацион сайру или бычки в томате. Я же не чудовище.
На второй неделе он стал задерживаться на работе. Потом я обнаружила в его карманах фантики от бургеров.
— Изменяешь маминым банкам? — поинтересовалась я.
— Там хотя бы мясо, — прошептал он.
На третьей неделе Дима вздрагивал, стоило мне открыть банку. Вздрагивал всем телом.
— Я больше не могу, — признался он. — Меня воротит от рыбы. Даже во сне она за мной гоняется.
— А как же фосфор? — невинно уточнила я. — Витамины? Мама ведь лучше знает?
Он помолчал, затем поднялся, собрал оставшиеся банки — их ещё штук сорок лежало — уложил в коробки и понес к машине.
— Отвезу матери, — пробурчал он. — Пусть сама справляется.
— Вот как? — усмехнулась я.
Он тяжело выдохнул и посмотрел на меня.
— Оля, ты гений. Коварный, но гений. И ты права. Это наш дом. Мы сами разберемся, что нам есть.
Он уехал, а я раскрыла шкафчик и водрузила на пустую полку баночку тимьяна, купленного на рынке. Продавец, кстати, расхваливал новый шафран — ещё ароматнее прежнего.
— Всё к лучшему, — улыбнулась я.
Вечером снова позвонила Валентина Сергеевна.
— Дима приезжал, — устало сказала она, — и привез почти всё обратно.
— Вот как? — спокойно отозвалась я. — Он объяснил причину?
Повисла тишина. Я ожидала скандала, но его не последовало.
— Он сказал, что у вас всё имеется. И что он устал от рыбы.
Она, похоже, хотела добавить что-то ещё, но передумала. Распрощались мы вполне мирно. Кто знает, возможно, она сделала выводы…
Я убрала телефон и оглядела своё кухонное королевство. Дом снова благоухал жасмином и тимьяном. А для счастья, пожалуй, большего и не требуется.