— Артём… сынок… — у неё дрожал голос, когда она прижимала телефон обеими руками, будто он мог ускользнуть. — Завтра выписывают. Я бы и ушла куда-нибудь… да некуда. Может, к вам на время? Я совсем ненадолго. Снимать сейчас не на что.
Трубку накрыла тишина.
— Ну что ты молчишь? — прошептала она. — Я не хочу быть обузой…
— Мам, — перебил он, глухо выдохнув. — Приезжай.
Она прикрыла веки, откинувшись к изголовью больничной койки. В уголках глаз зажглось жжение.
— Спасибо… Спасибо тебе, Артёмушка…
Позднее, ближе к вечеру, Настя спустилась в подъезд, застёгивая молнию на куртке. Артём ждал у дверей, глядя на блестящий от дождя асфальт. Такси уже остановилось, чемодан поставили на землю, и из машины медленно выбралась Зинаида Михайловна — в строгом чёрном пальто, с аккуратным узлом седых волос и усталым взглядом.
— Настенька, здравствуй, родная, — она обняла невестку бережно, будто опасаясь спугнуть. Войдя в квартиру, вдохнула — Ой, да тут борщом тянет, правда? Ты варила, Настенька? Прямо как дома… Господи, как хорошо вернуться в тепло.
Настя слегка кивнула, выдав натянутую улыбку.
— Сварила. Проходите, я всё приготовила.
Артём подхватил вещи, помог внести. В квартире пахло едой и чем-то свежим — Настя проветривала. Зинаида Михайловна прошла в комнату, осмотрелась, провела ладонью по подоконнику.
— Прямо музей. У вас всегда такая чистота? Глаз радуется.
Настя промолчала, пошла на кухню. Вскипятила чайник, накрыла на троих. Внутри — усталый ком.
Утром зазвенела посуда. Настя проснулась от лязга — кто-то мыл тарелки. Вскочила, выбежала — в кухне Зинаида Михайловна, босиком, в халате, склонилась над мойкой.
— Мам, да не надо было так рано…
— Да я с шести уже на ногах. Привычка. Там кастрюлька была грязная — я и её отмыла. Сейчас кашу сварю. Артём любит, чтобы густо, не так ли?
Настя села, наблюдая, как та распахивает окно.
— Тут сквозняк, — тихо заметила она.
— А воздух-то свежий. Польза одна.
Артём вышел из спальни, потягиваясь.
— Ммм, вкусно пахнет! Мам, ты — волшебница.
— Вот видишь, Настенька, как приятно мужчине, когда его с утра балуют, — с улыбкой промолвила свекровь, помешивая кашу.
— Я бы и сама готовила чаще… — Настя взглянула на мужа. — Если бы потом всё не доедала одна.
Артём нахмурился:
— Что ты сказала?
— Забудь. Неважно, — она отвернулась.
Дни тянулись в вязком напряжении. Зинаида Михайловна держалась вежливо, даже заботливо, но всё устраивала по-своему. Когда Настя пылесосила зал, та вдруг встала в дверях, наблюдая.
— Вон, за креслом не прошла. Там вся пыль.
Настя выключила пылесос, выпрямилась.
— Поняла, исправлюсь.
— Я ж не придираюсь, Настенька… Только вот и с полами аккуратней — в ванной чуть не грохнулась.
Вечером Настя села рядом с мужем, когда тот смотрел новости. Молчала. Потом — почти шёпотом:
— Я устала. Она всё замечает, всё оценивает. Как будто я не дома, а на собеседовании.
Артём отложил пульт, сжал её ладонь.
— Потерпи немного. У неё ведь и жилья сейчас нет. После больницы она одна совсем. Ей тяжело, Настя. Она старается.
— А я? Я не стараюсь? Просто никому это не важно, — Настя поднялась и ушла.
На следующий вечер Зинаида Михайловна выставила на стол кастрюлю борща, румяная, в фартуке:
— Всё готово! Артёмушка, садись. И вот подумала — зачем мне метаться? Я у вас помогу, порядок наведу, с детишками потом посижу. Сейчас так многие живут.
Артём взглянул на Настю. Та промолчала.
— Посмотрим, мам, — выдавил он. — Давайте ужинать.
Позднее Настя, завернувшись в плед, сидела на кровати.
— Ты даже не попытался возразить. Ни слова.
— Настя, она одна… Я не смог. Не хотел ранить.
— А про меня ты подумал? Я в своём доме чужая.
Он сел рядом, коснулся плеча. Она не пошевелилась.
Наутро Настя застыла в зале: Зинаида Михайловна с табуреткой передвигала кресло.
— Что вы делаете?
— Тут темно. Кресло туда, комод — сюда. А шторы… унылые. В «Леруа» съездим — повеселее что-то выберем.
— Не надо. Это наш дом. Мы сами решим, какие шторы.
— Я ж из добрых побуждений… Я думала…
— Вот именно — вы думали, — Настя ушла.
Когда Артём вернулся, Настя встретила его в коридоре.
— Нам нужно поговорить.
— Конечно. Что случилось?
— Я больше не выдерживаю. Она всё решает, всё переделывает. Это ад.
— Ну не преувеличивай. Мам старается. Это временно.
— Тебе всё равно. — Настя отвернулась и закрылась в спальне.
Позже, в тишине квартиры, она вышла с чемоданом. В кухне гудел холодильник, часы тикали. Она натянула куртку, подправила ремень сумки. На вешалке — его куртка, рядом — пальто свекрови. Всё осталось. Уходит — она.
Из комнаты выглянула Зинаида Михайловна:
— Настенька? Ты куда?
— Я ухожу. Не могу больше.
— Ты что, Артёма бросаешь? Всё рушишь? Кому ты с таким нравом нужна? Тут у тебя и муж, и тепло…
Настя не ответила. Вышла.
На улице пахло сырой листвой. Она не обернулась.
Через час она стояла на пороге родительского дома. Мама — в жилете, с удивлёнными бровями.
— Настя? Что с тобой? Всё нормально?
— Можно я у вас немного побуду?
На кухне был чай. Мама молча налила, села напротив. Настя обхватила кружку, не глядя.
— Она меня измучила. Как будто я у неё в наймах.
— Может… ты поторопилась? Она же Артёма мать.
— Я не знаю. Я устала. Я рядом с ней себя не слышу. Она даже дышит за нас обоих.
— Артём?
— Молчит. Сказал: «терпи».
— Отдохни, дочка. Тут тихо.
Поздно ночью Артём вернулся. Квартира была пуста. Только свет с кухни. Постель не тронута. На вешалке — пусто.
— Мам? — заглянул он к Зинаиде Михайловне.
— Ушла. Говорит, не может. Я старалась… а она — неблагодарная.
Он смотрел на пустую полку с её духами.
На следующий день он поехал загород. Открыла Тамара Петровна.
— Мне бы с Настей поговорить.
— На кухне. Проходи.
Настя — у окна. Волосы в пучок, гречка остывает. Взгляд — ровный.
— Я устала, Артём.
— Я знаю.
— Нет. Ты не знаешь. Ты молчал всё это время.
— Я думал, мы справимся. Что это ненадолго.
— Я не хочу назад. Не хочу быть между вами.
Вечером Артём сел напротив матери.
— Мам, тебе нужно уехать.
— Что?
— Временно. Я помогу. Но так дальше нельзя.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу. Ради нас.
Она молча собрала вещи. Позвонила сестре:
— Люд, я к тебе. Навсегда. Он меня выгоняет…
Артём слышал. Молчал.
Прошла неделя. Она не отвечала. Он написал:
«Мама, как ты?» — тишина.
Он поехал к Людмиле. Шторы закрыты. Звонок — без ответа. Мать исчезла.
Позже он пришёл к Насте. У калитки — она.
— Мама уехала. Живёт у сестры. Не выходит на связь. Я сделал, как ты просила. Вернись.
— Вернусь. Но я больше не буду виноватой. И не хочу быть между вами.
Они вошли в дом. Всё было на месте. Но иначе. Тише. Настя прошла по комнатам. Остановилась у окна. Выдохнула. Теперь это — её дом. Без страха.
Спустя месяц. Настя вышла из ванной с тестом в руке.
— Артём… — голос дрожал.
Он повернулся. Она протянула руку.
— У нас будет малыш.
Он обнял её.
— Спасибо, что ты здесь.
— Только помни. Если всё вернётся… я не смогу.
Позже он открыл чат с матерью. Написал:
«У нас будет ребёнок. Хотел, чтобы ты знала.»
Ответ пришёл вечером:
«Рада за вас.»
Сухо.
Ночью он курил на балконе. Настя включила свет в детской. Он посмотрел на неё — и что-то внутри стихло.
Жизнь шла дальше. Осторожно, но честно. Настя была рядом. В доме звучал её голос. Впереди — новое. Без иллюзий.
О матери он не слышал. Но надежда жила: может, однажды она просто даст о себе знать. Или хотя бы отпустит.