— Только честно, Карин, ты уверена, что всё потянешь сама? — Роман, занося тяжёлый табурет, поставил его у стойки и провёл рукой по вспотевшему лбу. Внутри ещё витал запах краски, а пол поблёскивал от свежего мытья.
Карина, в футболке с подвернутыми рукавами и растрёпанным пучком на голове, начищала стеклянную витрину. Пальцы подрагивали — то ли от усталости, то ли от нервов.
— Я не одна, — ответила она, не оборачиваясь. — Брат Севастьян на кухне, племянницу Лену оформим бариста. Мама будет с заготовками помогать. Это наш проект. Я предложила всем — никто не отказался.
Роман хмыкнул и глянул на неё с прищуром.
— Семейная артель. Только гляди, чтоб «работа» не стала «одолжением».
— Всё распределю. Смены, задачи, обязанности.
В этот момент в зал с тяжёлым звуком ввалилась Людмила Аркадьевна, мать Карины, в расстёгнутой куртке и с кастрюлей, из которой валил пар. Поставила её на край стола, закинула волосы за плечо и фыркнула:
— Первую смену накормлю, а потом уж с Ленкой разбирайтесь. Не голодать же людям.
Карина кивнула:
— Именно. Всё по графику. Это работа.
Мать отмахнулась:
— Ну да, работа. Только не заигрывайся в начальницу.
Роман повернулся к окну, где всё ещё виднелись следы от малярной ленты. Подправил что-то на подоконнике и буркнул:
— Посмотрим. Только б не пришлось потом вытаскивать всех за волосы.
Карина молчала. Смотрела на отражение в витрине — на упрямое, усталое лицо. За спиной — сцена, в которой каждый хотел помочь, а она верила, что если вложиться, то всё получится.
Первый день задал ритм. Лена, в новой чёрной футболке с логотипом, усердно протирала стойку и едва сдерживала смешки, глядя на мемы. Севастьян с важным видом носил чай, как будто в руках не поднос, а мина замедленного действия. Карина сновала между столами, улыбалась, извинялась, сверяла таймер в голове, пополняла сахарницы, обслуживала и держала темп, сцепив зубы.
К вечеру пахло выпечкой и играла тихая музыка. Они сели у окна: Карина, Севастьян, Лена и Людмила Аркадьевна. В руках — стаканы с чаем.
— Ну что, командир, — хмыкнул Севастьян, — день номер один — в копилке.
— В копилке, — выдохнула Карина. — Но завтра будет тяжелее.
— Семейное — крепче камня, — протянула мать. — Свои не подставят.
Роман подсел рядом, задержал взгляд на жене:
— Молодец ты. Всё вытянула.
Карина устало вздохнула:
— Мы вместе.
Через неделю всё посыпалось. Карина стояла за стойкой, варила кофе с привычной маской спокойствия. Очередь уже выросла.
— Доброе утро. А где Лена? — спросил мужчина с рюкзаком и деловым видом.
— Задерживается немного, — ответила Карина, протирая кофейный носик. — Сейчас быстро обслужу.
Он хмыкнул и отошёл. Время — 08:42. Лена должна была быть в восемь.
Звонила Севастьяну — тишина. Повторила — гудки.
Роман зашёл с пакетом булочек:
— Ни один не выходит?
Карина кивнула:
— Пока нет.
— Не пора ли искать людей со стороны?
— Рано. Первый сбой — ещё не крах.
Днём ввалилась Людмила Аркадьевна с супом и ещё каким-то пакетом:
— Хоть ты поешь! И Ленке дайте — худая, как щепка.
Лена, вся в извинениях, как раз появилась:
— Проспала. Будильник подвёл. Честно, Карин…
— У всех бывает, — махнула рукой мать. — Не жури.
Лена скрылась в подсобке. Карина приоткрыла рот — но не сказала ничего.
Позже голос из зала — Надежда Яковлевна, свекровь:
— Кариша, не гробь себя. Ты тут за всех. Не отдохнёшь — булки тебя и придавят.
Карина смахнула крошки с витрины с резкостью:
— Прорвёмся.
Вечером касса не сошлась. Не хватало двух с половиной тысяч. Карина перелистала чеки, сверила отчёты.
— Лена, ты не брала деньги из ящика? — спросила осторожно.
— Ну… немного. На продукты. Мы ж едим-то тоже. Вернула бы.
— Я ж просила — по чекам, с согласования.
— Извини. Пустяки ведь.
Карина рассказала Роману.
— Это уже не помощь, — сказал он. — Это наглость.
Карина сняла резинку, села, потёрла шею. Молчала.
Наутро поехала к матери.
— Мам, с Ленкой надо строже. Деньги из кассы берёт, опаздывает, врёт…
— Ты что несёшь? — перебила Людмила. — Молодая она. Влипла — справится.
— Мне надо, чтоб она работала, а не играла в «дочка начальницы».
— Ты чужая стала. Как Роман твой. Всё ищешь, к чему прицепиться. Это же родня! А ты — как чужая.
Карина отвела взгляд:
— Иногда чужие — честнее.
Хотела добавить — не смогла. Ком в горле.
— Ладно. Мне в кафе.
— Иди, «шефиня», — фыркнула мать.
Карина вышла, кутаясь в куртку. Холод бил по плечам. Как будто шагала в воду, где никого не ждут.
Утром дверь кафе открылась — она втащила коробку с пирожками, сняла куртку, села. Её знобило. Не от холода — от всего.
Позже: конфликт. Севастьян, опершись на стойку, спорил с клиентом.
— Выйдем. Сейчас, — тихо, но твёрдо сказала Карина.
На улице:
— Пил?
— Ты кто мне, а? Начальница? Помочь пришёл — а ты тут…
— Тут работа. И люди. Не позорь ни себя, ни меня.
— Разбирайся сама. Мне не надо.
Хлопок двери.
Карина осталась. Вцепилась в джинсы, чтобы не разрыдаться.
Вернувшись, увидела — Роман моет пол. Она молча прошла мимо, запустила кофемашину.
Утром — сообщение от Лены:
«Я заболела. Не приду.»
Карина села. Закрыла глаза. К десяти — поставка, заморозка, кофе, ребёнок клиента. К одиннадцати — оступилась, сорвала спину.
Боль была вязкой. Карина едва заметила Надежду Яковлевну.
— Почему не ешь? Котлеты тебе принесла.
— Спасибо. Сейчас.
— Всё тащишь. А кто за тебя?
Карина ела. Вкус — как в детстве. Тепло.
Позже — поставщик:
— Добрый день. Лена вчера брала товар. Говорит, часть из кассы, остальное — доплатит. Но денег не хватило.
Карина пролистала отчёты — пусто. Открыла камеры. Лена — берёт деньги, часть убирает в рюкзак.
Села, дышала шумно. Потом написала:
«Лена, ты больше не работаешь. Удачи.»
Заблокировала. Сидела. Молчала.
Вечером — звонок. Мать:
— Ты что, Ленку выгнала?! В полицию поведёшь? За пару купюр?! Это же кровь твоя!
— А я? Мне можно всё тащить? Не спать? Быть крайней?
— Предательница. Ты уже не Карина.
Гудки.
Через три дня — к родителям, за бумагами. Лена ничего не вернула.
Открыла дверь Валя — мать Лены. В прихожей — Севастьян, с сигаретой.
— Пришла, как прокурор. Может, и с участковым? — Валя кипела. — Ленку на допрос?!
— Мы за бумагами, — твёрдо сказал Роман. — Но если надо — и в полицию.
— Вот ты какая, — бросил Севастьян. — Всю жизнь рядом, а теперь — чужая.
Карина прошла мимо. Взяла коробку. Поблагодарила молча стоящего отца:
— Пока, пап.
Он кивнул. Остальные — молчали.
На лестнице Роман коснулся её спины:
— Всё правильно сделала.
Карина не ответила.
На улице пальцы замёрзли. Коробка тянула вниз. В груди — ком. Как будто родных больше нет.
Кафе — в полумраке. Включила свет. Села. Спина ныла. Но — держалась.
С утра — кофе, столы, клиенты. Мужчина с ребёнком оставил щедрые чаевые:
— Видно, как вы держитесь. Так держите.
Карина кивнула. Даже не улыбнулась — но что-то в груди потеплело.
Вечером — Надежда Яковлевна с коробкой теста:
— Хочешь — помогу. Без поблажек. По-честному.
— По-честному, — кивнула Карина.
Пахло сдобой. Телефон мигнул. Сообщение от матери:
«Ты нас предала.»
Карина прочитала. Выключила экран. Ответ был в ней.
— Не с корицей, а с характером, — усмехнулась свекровь, доставая булочки.
— Такие и нужны, — ответила Карина.
Через неделю — распродажа. Столики на улице. Скатерти. Музыка. Люди пробуют, улыбаются.
Мимо шли Севастьян и Лена. Увидели — отвернулись.
Карина только продолжила наливать кофе.
Роман подошёл, положил руку на плечо. Она чуть наклонилась — как будто нашла точку опоры.
Поздно вечером Карина открыла чат с роднёй. Написала:
«Думала, родные — это навсегда. Но, бывает, ближе оказываются те, кто просто не врёт. Спасибо тем, кто остался.»
Выключила телефон. На кухне свекровь мыла посуду, Роман вытирал стаканы. Карина включила чайник. Достала кружки. И — улыбнулась. Тихо. По-настоящему.