Утренний приём подходил к финалу. Спина уже заметно ныла от долгого сидения без движения. Я провела ладонью по переносице, чувствуя, как наваливается усталость. В расписании оставалась только одна пациентка — Варвара Тимофеевна Гордеева, семьдесят два года.
«Плановый приём, ИБС, без ухудшений», — гласила сухая запись в электронной карте. Типичная ситуация. Таких случаев за день набирается с десяток.
Дверь слегка скрипнула, и в кабинет, двигаясь боком, сначала проскользнул Пётр Павлович, её супруг, а следом за ним, опираясь на его локоть, шагнула сама Варвара Тимофеевна. Я невольно расплылась в тёплой улыбке.
Эта пара всегда была для меня островком надежды. Он — высокий, сухощавый, с характерной складкой тревоги между бровей, когда дело касалось жены. Она — миниатюрная, с застенчивой улыбкой и глазами, где несмотря на возраст, плясали живые искорки.
— Проходите, Варвара Тимофеевна, Пётр Павлович, — показала я на стулья. — Как вы себя ощущаете?
— Да что с ней станется, пока я рядом! — буркнул Пётр Павлович, помогая жене устроиться поудобнее и аккуратно накидывая платок ей на плечи. — Вот только ночью опять давление шалило. Я ей говорил: нечего было свои сериалы до полуночи разглядывать. А она что? «Интересно же, Петенька!»
Варвара Тимофеевна виновато взглянула на меня:
— Ну, всего пару эпизодов, Марина Львовна. Он у меня паникёр.
Я кивнула, листая её карту. «Паникёр»… Да этому паникёру медаль полагается. Он знал наизусть все её лекарства, все назначения, не пропускал ни одного анализа. Среди пожилых супружеских пар я знала считаные случаи, где оставалась такая трепетная, искренняя забота.
— Давайте-ка послушаем ваше сердце, Варвара Тимофеевна, — я взяла фонендоскоп. Звуки были ровные, привычные. Никаких аритмий. Давление — слегка повышено, но ничего критичного.
Пока я записывала данные, расспрашивала о режиме и диете, одним глазом следила за ними. Пётр Павлович не отводил взгляда от жены, внимательно ловил каждую её фразу и дополнял, если она что-то забывала. А она, рассказывая о самочувствии, то и дело дарила ему тёплый, благодарный взгляд.
И в такие моменты меня пронзала острая тоска. Не зависть даже, а щемящее чувство утраты чего-то важного. Как будто в моей жизни такого могло бы быть… но не случилось.
Чтоб вот так, спустя полвека вместе, кто-то смотрел на тебя с нежностью. Чтоб поправлял тебе платок и бурчал из-за фильмов, а голос звучал с любовью. У нас с Лёшей… Хотя нет. Это сейчас неважно. Я — врач. Работа.
— …поэтому продолжаем приём по прежней схеме, Варвара Тимофеевна, — вернулась я к реальности. — Давление — дважды в день. И, пожалуйста, спать раньше. Пётр Павлович прав — отдых для сердца сейчас крайне важен.
Они оба кивнули, поблагодарили. Он вновь помог ей встать, нежно взял под руку.
— Спасибо вам, дочка, — глянул он на меня своими выцветшими, но ясными глазами. — Храни вас Бог. За то, что нас, стариков, не бросаете.
«Дочка»… От этого простого слова стало неожиданно тепло.
— Не за что, Пётр Павлович. Жду вас через месяц.
Дверь за ними мягко прикрылась. Я осталась одна. В кабинете воцарилась тишина, слишком громкая после целого дня диалогов. Я подошла к окну и увидела, как Пётр Павлович сажает жену на лавочку во дворе, а сам направляется к аптечному киоску — наверняка за рецептом.
И вновь — мысль, от которой я весь день отмахивалась: а существует ли это вообще — на всю жизнь? Или это миф, сказка для тех, кому просто повезло?
Сердце… Я лечу его каждый день. Чужие сердца. А вот со своим — в последнее время не могу разобраться вовсе. Оно будто сбилось с ритма. Не от физической нагрузки — от внутренней боли.
Образ Петра Павловича ещё стоял перед глазами, когда я подписывала истории болезней и давала медсестре указания по назначению препаратов. Это их простое, тёплое, по-настоящему родное счастье пробуждало во мне нечто большее, чем грусть. Это было восхищение, смешанное с болью.
Я переключилась на бумаги. Работа ждала.
Когда я закрыла ординаторскую, в коридоре уже стояла вечерняя тишина. Только Владислав Олегович, наш заведующий реанимацией, разговаривал у окна. Увидев меня, кивнул и, закончив звонок, подошёл:
— Марина Львовна, вы ещё на ногах? Сложный день?
— Мягко сказано, Владислав Олегович, — потерла я виски. — А у вас?
— Всё по старому. Гришин из третьей палаты опять отказывается от терапии. Пришлось воспитывать. Вы домой?
— Да. Уже пора. — Я взглянула на часы: восемь. Наверное, Лёша заждался. Хотя в последние месяцы вечера наши были больше похожи на совместное молчание.
— Удачи, — коротко кивнул он и пошёл в сторону своего отделения.
Я вышла. Лёгкий вечерний ветер встряхнул волосы. Город шумел. Жил своей жизнью — далёкой от стерильных стен и реанимационных сигналов. Хотелось пройтись пешком… но ноги гудели. И дома ждал Алексей.
В машине я включила радио — тихо, для фона. Мысли снова вернулись к Гордеевым. Как это — смотреть на человека с нежностью спустя десятки лет? А мы с Лёшей?.. Наверное, просто устали. Всё наладится. В выходные предложу съездить куда-нибудь. Развеяться.
Дорога заняла, как всегда, сорок минут. Я сидела в машине ещё пару минут, прежде чем выбраться. Простой вечер. Вторник. Всё, вроде бы, как обычно.
Ключ повернулся привычно. Тишина. Ни телевизора, ни шагов.
Ботинки Алексея валялись у порога. Значит, дома. Из ванной доносился шум воды. Я вздохнула и пошла на кухню.
Там — холод, гудение холодильника и привычная рутина: чайник, чашка, пакетик с чаем. Всё как всегда.
Вода затихла. Алексей вышел из ванной и направился в спальню, напевая что-то. Мотив из рекламы. Всё как всегда. Почти.
Зазвонил его телефон. Мелодия — незнакомая, лёгкая. Совсем не его стиль. Я застыла.
— Да, — голос был мягкий, чуть интимный. — Привет…
Молчание. Всё тело напряглось. Что-то в его тоне…
— Не звони пока. Неудобно. Жена должна вот-вот вернуться…
Чашка выпала из рук. Стучала об стол, расплескав чай. Не разбилась. Жаль.
Жена. Это он про меня. Про ту, что уже вернулась. Стоит в трёх метрах. И слушает, как её предают.
«Целую. Пока».
Я приложила пальцы к шее. Пульс бешеный. Тахикардия.
Щелчок. Он повесил трубку.
Тишина.
Я слышала его шаги. Он шёл ко мне. Сейчас откроет дверь. Увидит. Поймёт.
А я… я стояла, глядя на капли чая на столе. На этой кухне, где всё рухнуло — в одно мгновение.
Дверная ручка медленно опустилась. Щёлкнул замок. Он вошёл.
Алексей остановился на пороге кухни, увидев меня. Его лицо на миг застыло, как будто он надеялся, что меня здесь не будет — или что я не слышала. Но было уже поздно.
— Ты… давно пришла? — выдавил он, избегая моего взгляда.
Я медленно повернула голову. Взгляд упал на него — от мокрых волос до рубашки, наспех наброшенной на плечи. Он весь был — как будто из другого мира. Из той чужой, невидимой жизни, в которую я только что невольно заглянула.
— Достаточно, чтобы услышать, как моя «жена вот-вот вернётся», — произнесла я хрипло. Голос прозвучал чужим даже для меня самой.
Он отступил на шаг. На лице его отразилась нервозность, но не вина — нет. Скорее раздражение. Он втянул воздух, как перед объяснением, которого, как ему казалось, я была должна выслушать.
— Марин, это… это не то, что ты подумала.
Я усмехнулась. Горько, беззвучно. Чай капал со стола, оставляя мокрые дорожки на полу, а он продолжал произносить фразы, словно это могло изменить хоть что-то.
— Не то? — я смотрела прямо на него. — Ты шепчешь в трубку «целую», пока я стою в трёх метрах. Ты просишь её не звонить, потому что жена… вот-вот вернётся. Не я — твоя жена. А нечто, мешающее. Я — помеха?
Он зажмурился, будто от громкого звука.
— Ты просто всё время на работе… ты не слышишь меня, ты исчезаешь в своей больнице. Я один… постоянно один. Я просто хотел…
— Хотел, чтобы тебя кто-то слушал? — перебила я, и голос мой стал резким. — Чтобы тебя гладили по голове? Чтобы в тебя смотрели, как в солнце, а не ставили ужин в микроволновку? А меня кто слушал, Алексей? Ты хоть раз спросил, как я держусь после суток? Сколько жизней я вытащила за день? Кто меня гладил?
Он промолчал. Только моргнул часто. Снова попытался приблизиться, но я отстранилась.
— Ты даже не извинился, — прошептала я. — Ты оправдываешься. Это хуже лжи.
Он молча развёл руками. И в этом жесте не было любви. Только усталость. Равнодушие.
— А что ты ожидала? — вдруг вспылил он, в голосе появилась злость. — Ты же живёшь в своей больнице! Там твой дом, твои люди, твои смыслы. Я тебе кто теперь — очередной пациент? Или статистика? Я устал чувствовать себя ненужным!
Я замерла. Эти слова резанули сильнее, чем измена. Он не сожалел. Он нападал. Он перекладывал вину.
— Ты прав, — медленно произнесла я. — Я действительно живу в больнице. Потому что там я нужна. Там я умею лечить. А дома, как видно, я только мешаю вести тайные разговоры.
Молчание.
Я выпрямилась. Внутри всё застыло. Боль уступала место ясности. Не было крика. Не было сцены. Только тяжесть осознания: всё уже сказано. Даже слишком.
— У тебя три дня, — продолжила я спокойно. — Выбирай: либо ты уходишь, либо я. Но вместе мы не будем. Ни дня. Ни часа.
Он побледнел.
— Марина, подожди…
— Всё. — Я подняла ладонь. — Сейчас не говори ничего. Потому что каждое следующее слово может окончательно убить всё, что во мне ещё теплится.
Я развернулась и ушла в спальню. Заперлась. Облокотилась на дверь.
Сердце стучало, но уже не в панике. В освобождении.
Я не сомкнула глаз. Лежала на спине, глядя в потолок, как в белый экран, на который память проецировала кадры прошедшего вечера. Фразы звучали снова и снова — в его голосе, в моей тишине. Я ловила себя на том, что всё реже моргаю. Глаза не щипало — слёз не было. Даже они ушли.
Скоро рассвело. Свет начал медленно пробираться сквозь щель между шторами, выцарапывая из темноты очертания шкафа, стула, моих ботинок. Всё было на своих местах. Кроме меня.
Встала я в шесть. Машинально включила чайник. На автомате выложила два куска хлеба на сковороду. Затем — остановилась. Зачем? На двоих?
Я поджарила только один.
На кухне стояла оглушающая тишина. Алексей не выходил. Наверное, ушёл ночью спать в гостиную. Наверное, и он не спал. Или спал спокойно. Что мне теперь до этого?
Я собрала волосы в пучок, достала тёплый свитер — в июне вдруг стало зябко. На столе лежал его телефон. Открытый. Брошенный. Я не подошла. Не смотрела. Я не хотела больше ничего знать. Всё, что нужно, он уже сказал. Шёпотом. В трубку. Не мне.
На крючке в прихожей висела моя серая сумка — кожаная, с натёртыми краями. Я с ней прошла ординатуру, дежурства, тревоги. И в тот момент она показалась мне единственно надёжным спутником. В ней лежал мой мир. Работа. Уверенность. То, чего не смог дать мне брак.
Я набрала номер. Ответили почти сразу:
— Кардиология. Дежурная медсестра слушает.
— Таня, привет, это Марина Львовна. Я приеду раньше. Через полчаса буду. Есть силы — надо чем-то заняться. Кто сейчас на приёме?
— Ага… Иванов. И Шмелёва. И ещё пара экстренных с приёмного. Хотите я сразу заведующего предупрежу?
— Не надо. Просто скажи, что я буду. Скоро.
Повесила трубку. Села на край дивана. Сделала пару глубоких вдохов.
Я не думала, что так быстро захочется идти туда, где пикают мониторы, пахнет хлоркой и кофе из автомата. Но именно там мне было легче дышать. Потому что там не предавали.
Пока я обувалась, дверь в гостиную тихо открылась. Алексей появился на пороге — в мятой футболке, с опущенными глазами.
— Ты… Ты куда?
Я застыла на секунду. Но не подняла глаз.
— На работу. Туда, где всё ещё имеет смысл.
Он шагнул ближе:
— Марин, послушай, давай не будем с плеча… Я не хотел… Всё как-то завертелось…
— Я хотела тишины. И верности. Это тоже «как-то завертелось»? — спокойно перебила я, застёгивая пальто. — Я не устраиваю скандалов, Лёша. Мне не нужно выяснять отношения. Я просто выхожу из игры. Всё.
— Ты ведь… ты же любила меня?
Я посмотрела на него впервые с вечера. И в этот миг поняла: да, любила. Но любовь ушла тихо. Без хлопков дверей. Без истерик. Она просто выдохлась в той самой фразе: «жена вот-вот вернётся».
— Любила, — ответила я. — До вчерашнего вечера. А потом — нет. Бывает.
И ушла.
Лифт ехал медленно, как всегда. В подъезде пахло жареным хлебом и сыростью. За окном цвела липа. Автоматически я вдыхала её запах, будто что-то внутри просило: дыши. Начинай заново.
На улице было прохладно, свежо. Птицы перекликались. Люди спешили на работу — чужие, чужие. И только в этой чуждости вдруг появилось чувство свободы. Острая грань одиночества, которая перестала пугать.
На остановке я написала одно короткое сообщение своей коллеге:
«Приму сегодня больше. Хочу загрузиться. Не спрашивай. Обниму потом.»
Автобус подошёл быстро. Я зашла. Села у окна. Смотрела на город.
Я не знала, что будет дальше. Будет ли развод, переезд, слёзы ночью в ванной. Но я точно знала: первая грань внутри меня уже сдвинулась. Трещина в старой оболочке стала дорогой наружу.
Сегодня я не жена. Не преданная. Не жертва. Сегодня я просто врач. Женщина. Живая.
И с этого начнётся что-то новое.