Анна Дмитриевна влетела в кухню так, что воздух вокруг стал тяжёлым, как перед бурей. Голос её был резким, с треском, словно ножом по стеклу.
— С каких пор ты здесь хозяйка, Анастасия? — сказала она тихо, но так, что слова эхом отозвались в ушах. — Это квартира моего сына, если что! А ты здесь… временно. До первой ссоры!
Анастасия спокойно поставила сковороду обратно на плиту. В глазах — хладнокровие, почти сталь.
— Это моя квартира, Анна Дмитриевна. И пока вы не начнёте уважать это, я не позволю вам сюда врываться, как в собственную мастерскую.
В кухне запахло подгоревшим маслом. Как будто оно тоже решило принять участие в этой сцене. Олег стоял в дверях, сжался, словно пытаясь влиться в косяк. И этот жест был знакомым, школьным: «я тут случайно, не обращайте внимания».
— Я тебя сюда не звала, Олег, — обернулась Анастасия. Руки скрестила на груди. — Мог бы предупредить, что мама пришла устраивать допрос.
— Да что ты сразу… — пробормотал он, глядя куда-то в сторону. — Ну пришла. Ну поговорить нужно… У нас в сервисе полный… — осёкся. — Извини…
— Не извиняйся. Говори, как привык. Всё равно в вашей семье никто приличия не соблюдает.
— Ой, ну началось! — взорвалась Анна Дмитриевна. — Ты у нас, значит, айтишница, в домике во Франции мечтаешь! А мы — в реальной жизни! У нас клиенты, долги, работа с шести утра! Ты и понятия не имеешь, что это такое! А сама сидишь на своей зарплате и пальцы гнёшь!
Анастасия сжала зубы и молча досчитала до десяти. Сейчас она не была «офисной дамой». Сейчас она была вулканом. Но вулканом, который долго молчит, накапливая внутри лаву.
— Так вы зачем пришли? Опять занять? Или просто кофе попить и гадости в мою сторону бросить?
— Мы пришли за справедливостью, — неожиданно заговорил Сергей Иванович, стоявший в коридоре. Он даже не разулся — видно, что надолго он не собирался. — Ты обещала помочь с бизнесом. А теперь, когда всё летит, сидишь и в потолок смотришь.
— Я не обещала. Я предлагала. Месяц назад. Когда у вас ещё были клиенты. Когда можно было поднять сайт, запустить рекламу, наладить систему. Но вы решили, что женщина за компьютером — это враг.
— Ты чужая, — сказала Анна Дмитриевна тихо, но так, что слова её жали. — Ты всегда была чужой. И деньги твои нам не нужны, если они приходят с таким лицом.
— Верю. Но вот вы пришли просить. Значит, не всё так просто, да?
Олег переступил с ноги на ногу, как человек в неудобной обуви.
— Аня… Может, хотя бы займёшь на время? Не мне, а маме с папой. Мы вернём…
Анастасия подошла к нему так близко, что он невольно отпрянул.
— Олег, ты серьёзно думаешь, что мне есть за что держаться? За семью, где я «чужая»? За бизнес, где я «мешаю работать»? За мужа, который в моей кухне не может за меня заступиться?
Молчание повисло, тяжёлое, как мокрое полотенце. Анна Дмитриевна сжала зубы. Сергей Иванович пожал плечами. Олег отвёл взгляд.
— Я много лет жила одна. Я знаю, как держать себя на плаву. А ты, Олег… так и не научился плыть без маминой руки.
Она развернулась и вышла. Где-то за спиной глухо стукнуло — то ли дверь шкафа, то ли чья-то ладонь по столу.
А за окном дождь — мелкий, липкий, будто природа решила напомнить: тут всё надолго.
— Ты опять накатала заявление? — голос Олега звучал устало, без привычного нажима. Как будто он уже знал конец этой истории.
Анастасия стояла у окна, в старом махровом халате, который он подарил ей, когда они ещё верили в «вместе, несмотря ни на что». В руках — чашка с остывшим чаем.
— Не «накатала», а подала. Это разные вещи. Развод, Олег. Точка.
— А ты не слишком быстро всё решила? — он подошёл ближе, но осторожно, как будто боялся, что она укусит. — Можно было просто поговорить. Без спектаклей.
Анастасия медленно обернулась. Глаза сухие, но уставшие.
— Поговорить? После того, как твоя мама назвала меня «тунеядкой с ноутбуком»? После того, как твой брат сказал, что я «сижу в чужой квартире»? У тебя прекрасная семья, Олег. А я в ней — заноза. И ты это знаешь.
— Ты же знала, за кого выходишь. Мы не из твоего круга. У нас всё… по-другому.
— По-другому? Это теперь так называется? Когда мне затыкают рот, когда собираются в моей кухне без спроса, когда в лицо говорят, что я чужая, а ты молчишь? Это по-другому? Или просто трусость?
Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Пальцы дрогнули, привычно потянулись за сигаретой — и тут же вспомнил: Анастасия ненавидит этот запах. Рука опустилась.
— Я тебя любил, Аня. И, чёрт побери, люблю до сих пор. Но… семья — это не только ты. Это мама, папа, брат… Это всё, что я знал с детства. Я не могу отвернуться от них. Я просто… не умею.
— А я не умею жить с тем, кто меня не защищает. Кто предаёт молчанием. Кто каждый раз выбирает “семью” — не как союз, а как толпу, где громче всех орёт та, что родила.
Она подошла почти вплотную, и у неё было странное чувство: между ними стоит прозрачная стена. Видно всё — и его глаза, и дрожащие губы, — а дотронуться невозможно.
— Я не твой враг, Олег. Я не хотела быть баррикадой между тобой и твоей мамой. Я хотела быть мостом. Но ты решил, что проще по этому мосту пройти обратно к ней. Ну так иди.
Он молчал. Дыхание стало рваным, и вдруг он резко схватил её за руку. Не больно, но так, что она почувствовала его пальцы, как замок.
— Ты уходишь… навсегда? — слова выходили медленно, будто каждое давалось с усилием.
— Нет, Олег. Я не ухожу. Это ты остался. Там, в своём автосервисе. Среди бензина, гайковёртов и истерик матери. А я просто вышла. Вперёд.
Он отпустил. Сел, опустив голову в ладони.
В дверь позвонили. Один раз. Потом снова, уже требовательно.
На пороге стояла Ксения — свежая, подкрашенная, в новой сумке, пахнущая дорогим парфюмом. Рядом — мальчик лет шести, с конфетой в руке.
— Анастасия, привет. Извини, без звонка. Нам с Игорем надо уехать. Ты можешь с малышом посидеть часик-другой? Ты же не работаешь сегодня, верно? Всё равно одна…
Анастасия моргнула, словно проверяя, не разыгрывают ли её.
— То есть… после всех этих выкриков, обвинений, оскорблений — вы вдруг вспомнили, что я “своя”? Как няня?
— Ой, ну что ты, не надо драм, Анастасия. Мы же семья. Дети — это святое. Мы ведь все друг другу помогаем.
— Ошибаешься, Ксения. Я — не ваша семья. И няня из меня так себе. Иди к своей “святой” Анне Дмитриевне. Пусть она посидит.
Ксения раскрыла рот, но дверь уже закрывалась.
— И, пожалуйста, не звоните больше. Я не ваш вариант “по удобству”. Я — человек. Свободный.
Щелчок замка. Тишина.
Из кухни донёсся треск — пластиковая ручка чашки раскололась в пальцах Олега. Он долго смотрел на осколки, как будто там отражалась вся его жизнь: побитая, не сложившаяся. Сложил их в ладонь и уставился в пустоту.
А Анастасия уже стояла в прихожей с телефоном.
— Да, здравствуйте. Помните, вы предлагали посмотреть ту трёшку на Братиславской? Да, я готова. Начнём новую жизнь. С чистого листа.
И впервые за долгие месяцы в её голосе звякнула лёгкость.