Телефон зазвенел в полночь. Вера Семёновна сразу догадалась — Лена. Больше некому. Сын Илья обосновался в Одессе, выходил на связь по воскресеньям, ровно в два дня. Подруги давно усвоили правило не тревожить после девяти. А дочь тем более не звонила без повода, да ещё в такой час.
Вера нащупала очки на тумбочке, задела стакан с водой — не перевернула, повезло. Уселась на кровати, подложила подушку под спину. Настроилась слушать.
— Мам, он требует, чтобы я съехала.
Голос у Лены звучал спокойно, без надрыва. Это настораживало сильнее, чем слёзы. Когда Лена рыдала — значит, справится. А когда говорила так, ровно и сухо, — значит, всё серьёзно.
— Подожди. Как съехала? Вы же только расторгли брак, бумаги недавно оформили.
— Вот именно. Он утверждает, что квартира его: ипотеку оформлял ещё до свадьбы. А я, цитирую, «числилась участником формально».
Вера Семёновна скривилась. Слово «формально» она помнила слишком хорошо. Тридцать семь лет назад муж Аркадий выражался точно так же. Сидел на кухне, дымил в форточку, стряхивал пепел мимо блюдца и наставлял её о жизни.
«Формально ты сидела в декрете. Формально ордер на меня. Формально ты свободна идти куда угодно, Вера. Я не препятствую».
— Ты ему что сказала?
— Что никуда не поеду. Это и мой дом тоже. Восемь лет мы вместе платили, я каждый месяц переводила свою долю. Все квитанции сохранились.
— Береги их, — автоматически сказала Вера, хотя дочь уже это сделала. — Все до одной. Каждый перевод, каждый платёж.
— Уже. Всё в папке и копия в облаке.
— Умница.
Вера замолчала. За окном проехала машина — кто-то поздно возвращался. Или слишком рано выезжал. В шестьдесят семь такие различия стираются.
— Он прямо так и заявил — убирайся?
— Сначала тянул время. Бродил по квартире, вздыхал, смотрел виновато. Я даже подумала — может, извиняться собрался. За всё. А потом выдал:
«Лен, ну правда, так же неудобно. Мы уже не семья, люди обычно разъезжаются, это нормально».
— Нормально, — повторила Вера. — Вот как.
— И главное, он говорит это таким тоном, будто делает мне одолжение. Заботится. «Ты подыщешь что-то, снимешь однушку, начнёшь новую жизнь». Как будто я сама до этого не додумалась.
— А ты?
— Я ответила, что не уеду. Мне некуда. Я вкладывалась в эту квартиру, а теперь, когда ипотека закрыта, он развёлся и выталкивает меня. И спросила: ты сам в это веришь?
Вера представила лицо зятя. Дмитрия она никогда особо не любила, но и плохого о нём не говорила. Работящий, не пьёт, руки не распускает. Только всегда казалось — он смотрит сквозь Лену. Как на предмет интерьера. Привык, не более.
— И что он?
— Замолчал. Потом сказал, что расстался не из-за квартиры, а потому что разлюбил. Осёкся — и ушёл в свою комнату.
— Разлюбил, — Вера покачала головой, хотя дочь этого не видела. — Они все так формулируют. Будто любовь — вентиль: открыл, перекрыл.
После разговора Вера долго не могла уснуть. Отключила телефон, положила рядом, уставилась в потолок. За стеной глухо бубнил телевизор соседей. В трубах тянулся тихий гул — старый дом, хрущёвка.
Она вспоминала восемьдесят седьмой.
Ей было тридцать. Лене — четыре, Илье — семь. Аркадий пришёл в пятницу поздно. Вера уже накрыла стол: суп, котлеты, салат. Дети поели и смотрели «Спокойной ночи, малыши» в комнате.
Аркадий сел на кухне, налил себе водки — сам, не дожидаясь — и сообщил, что встретил другую женщину. Сказал спокойно, как о погоде. Или о счёте футбольного матча.
Вера держала половник. Стояла у плиты и так и застыла.
— Её зовут Ирина, — продолжал он, глядя в стол. — Мы вместе полгода. Я хочу с ней жить.
— А мы? — спросила Вера. Положила половник, потому что рука дрожала.
— Ты можешь пожить у родителей. Квартира всё-таки кооперативная, взнос платил я.
Он говорил, как будто обсуждал перестановку мебели. В комнате зазвучала заставка детской передачи, дети засмеялись.
— Взнос платил ты, — повторила Вера. — А я что делала?
— Вера, не начинай. Я не хочу сцен. Давай по-человечески.
«По-человечески». Это слово потом всплывало всю жизнь. Выставить жену с двумя детьми, забрать жильё — и всё это «по-человечески».
Она могла бороться. Могла требовать. Пойти в суд, в профком. Мать умоляла по телефону:
«Верочка, не сдавайся, это твой дом».
Но Вера не пошла. Не смогла. Поняла — всё решено. Он инженер, она портниха. У него связи. У неё — двое детей, мать в Черновцах и сорок гривен до получки.
Она собрала два чемодана. Старый коричневый и серый, доставшийся от матери. Сложила вещи, документы, фотографии. Ленка держала плюшевого мишку и не плакала. Илья хмурился и молчал. Аркадий курил у окна.
В Черновцах они прожили полгода. Потом — общежитие при фабрике. Потом — комната в коммуналке. Потом — однушка по очереди.
Когда Лена поступила в институт, Вера впервые за пятнадцать лет купила себе новое пальто.
Аркадий умер в девяносто восьмом. Квартира осталась Ирине. Вера не спорила. Поздно.
Она никогда не жаловалась. Но иногда думала: а если бы тогда осталась? Если бы сказала — «никуда не уйду»?
Может, ничего бы не поменялось. А может — всё.
Через несколько дней Лена позвонила снова.
— Мам, он составил расписание.
— Какое ещё расписание?
— Пользования квартирой. Повесил лист в коридоре. Ванная — мне с семи до восьми, ему остальное. Кухня — по часам.
— Он тебя выдавливает, — сказала Вера.
— Я знаю.
Через неделю — новый звонок.
— Мам, я больше не могу. Он включил музыку на полную громкость. В десять вечера. Я вызвала полицию.
Вера рассмеялась. Впервые за долгое время — от души.
— Молодец.
Через несколько дней Лена сообщила:
— Он согласился продать квартиру. Делим деньги пополам.
Вера долго сидела с телефоном в руках. Потом встала, подошла к фотографии.
Она смотрела на молодую себя и думала: эта женщина не знала, что уступить — не значит сохранить мир. И что иногда нужно стоять до конца.
Её дочь это знала.
И сделала.
И через эту победу — пусть чужими руками — Вера будто выиграла тоже.